1.
pov: Мина
У Босфора сегодня было скверное настроение. Серая, почти свинцовая вода с шумом билась о бетонную набережную Фындыклы, швыряя вверх мелкие холодные брызги, а чайки кричали так надрывно, будто их лишили последнего куска симита.
Я остановилась у массивных ворот Университета Мимара Синана, перехватила поудобнее картонный подстаканник и сделала глубокий вдох. Морской воздух, перемешанный со слабым запахом бензина от проплывающих паромов, обжёг лёгкие. Наверное, это был мой самый любимый момент за весь день. Момент, когда я переступала этот порог и оставляла всё, что было «до», снаружи.
Дома воздух всегда казался слишком плотным. Оседал на плечах невидимой, давящей пылью, заставлял ходить на цыпочках и взвешивать каждое слово, прежде чем открыть рот. Там я была просто послушной дочерью, чьё будущее уже давно расписали чужие, холодные карандаши. Но здесь, среди этих старинных стен, увитых увядающим плющом, я наконец-то принадлежала самой себе. Студентка второго курса истории искусств. Мина. И больше никто.
- Мина! Слава богу, ты здесь! Я уже думала, мне придётся сдавать этот зачёт в одиночестве и умереть прямо на пороге аудитории.
Эсма возникла из толпы студентов как всегда внезапно - шумная, растрёпанная, с вечно сползающей с плеча сумкой. Она выхватила из моих рук стаканчик с латте, зажмурилась и сделала такой жадный глоток, будто это была не порция кофеина, а эликсир бессмертия.
- Доброе утро, - улыбнулась я, прижимая к груди свой скетчбук. Пальцы в тонких кольцах привычно погладили потёртый кожаный переплёт. Мой личный сейф, где прятались линии, тени и лица, которые я не осмеливалась показать никому. - Мы не опоздали. До начала ещё минут десять.
- Десять минут до конца нашей спокойной жизни, ты хотела сказать? - Эсма нервно поправила чёлку и потащила меня вглубь коридора. - Ты ведь помнишь, кто у нас сегодня ведёт философию? Вместо старого доброго профессора Ахмеда, который засыпал под собственные лекции, нам поставили Языджыоглу. Это же ходячая катастрофа.
Я сделала глоток своего чая с гвоздикой. Пряный, обжигающий вкус немного успокоил подступающее волнение.
О профессоре Мерте в университете ходили легенды. Молодой - чуть за тридцать, - но с такой репутацией, что даже декан разговаривал с ним подчёркнуто вежливо. Говорили, что на его лекциях идеальная тишина, что он видит шпаргалки сквозь закрытые сумки и не прощает банальности. «Робот с дипломом», как назвали его на третьем курсе.
- Он просто строгий, Эсма. Это нормально для преподавателя, - тихо произнесла я, хотя внутри противно заныло предчувствие.
- Он не строгий, Мина, он ненормальный, - зашептала подруга, когда мы начали подниматься по широкой лестнице к большой лекционной аудитории. - Девчонки с филологического говорили, что он может оборвать тебя на середине фразы, если ему покажется, что ты не думаешь, а просто пересказываешь учебник. Он не выносит пустых разговоров. Короче, план такой: садимся на самый дальний ряд, забиваемся в угол и притворяемся частью интерьера.
- Хороший план, - согласилась я про себя. Быть незаметной - мой главный навык, отточенный годами.
Но стоило нам переступить порог тридцать второй аудитории, как план с треском провалился. Зал был забит до отказа.
Студенты сидели чуть ли не на ступеньках, гул стоял невообразимый, и единственные два свободных места сиротливо пустовали на втором ряду, прямо по центру - под прицелом преподавательской кафедры.
- О нет... - обречённо выдохнула Эсма.
Мне ничего не оставалось, как потянуть её за собой. Атласная фисташковая юбка мягко шуршала при каждом шаге, и мне казалось, что этот звук слышат абсолютно все вокруг. Я быстро опустилась на деревянную скамью, поставила чай на край стола и вытащила ручку.
Ровно в девять ноль-ноль гул в аудитории оборвался так резко, словно кто-то повернул выключатель звука.
Дверь открылась, и в аудиторию вошёл он.
Я видела его мельком на кафедре, но так близко - никогда. Мерт Языджыоглу не был похож на типичных профессоров, которые носили мешковатые пиджаки и пахли старыми книгами. На нём было строгое чёрное пальто, которое он снял на ходу и повесил на спинку стула, оставшись в простом тёмном джемпере с аккуратно подвёрнутыми рукавами. Ничего лишнего. Строгие линии, идеальная осанка и взгляд... взгляд человека, который препарирует этот мир сознанием, как скальпелем.
Его глаза - холодного, тёмно-коричневого оттенка - медленно прошлись по рядам. На секунду мне показалось, что этот взгляд задержался на мне, и я инстинктивно выпрямила спину, сжав ручку чуть крепче, чем нужно. Внутри него не было тепла. Была какая-то абсолютная, пугающая сосредоточенность.
Мерт подошёл к трибуне, не спеша открыл кожаную папку, достал несколько листов и только потом посмотрел на нас.
- Доброе утро, - его голос оказался на удивление глубоким, низким, без тени натужной строгости, но в нём звётал металл.
- Меня зовут Мерт Языджыоглу. И в этом семестре мы попытаемся сделать то, от чего большинство из вас успешно отвыкло за годы средней школы. Мы попытаемся думать.
По аудитории пронёсся тихий, едва слышный вздох. Эсма рядом со мной замерла, даже не притрагиваясь к своему латте.
- Курс философии для историков искусства обычно превращают в скучный перечень дат и имён, - Мерт отошёл от кафедры, заложив руки в карманы брюк, и начал медленно прохаживаться перед первым рядом. - Вы зазубриваете, что Платон говорил об идеях, а Аристотель о форме, сдаёте зачёт и забываете это через пять минут. Со мной этот номер не пройдёт. Искусство - это не просто красивые картинки на стенах галерей. Это зафиксированная в материале мысль. И если вы не понимаете мысль, вы не видите искусство. Вы просто смотрите на холст с краской.
Он остановился прямо напротив нашего ряда. Его аналитический взгляд скользнул по моему стаканчику с гвоздничным чаем, потом поднялся к моему лицу.
- Начнём с простого, - Мерт чуть прищурился, и в его позе появилось что-то от хищника, выслеживающего цель. - Платон утверждал, что искусство - это лишь бледная тень теней. Подражание подражанию. Художник копирует материальный мир, который, в свою очередь, является лишь несовершенной копией мира истинных идей. Из этого следует, что искусство удаляет человека от истины. Оно лживо по своей природе.
Он замолчал, обводя аудиторию взглядом. Студенты дружно опустили головы, делая вид, что невероятно увлечены конспектированием. Никто не хотел вызывать огонь на себя.
- Кто согласен с этой концепцией? Поднимите руки.
Тишина стала осязаемой. Прошло секунд десять. Мерт разочарованно качнул головой, и на его губах появилась едва заметная, холодная усмешка.
- Как я и думал. Ни одного мнения. Вы согласны со всем, что написано в учебниках, просто потому, что так безопаснее, верно? - в его голосе проскользнула откровенная скука, которая почему-то задела меня за живое.
Я не собиралась ничего говорить. Честно. Мой внутренний голос кричал: «Молчи, Мина, сиди тихо, смотри в окно на Босфор». Но внутри вдруг проснулось то самое глупое, упрямое чувство справедливости, которое отец всегда пытался из меня выбить. Искусство лживо? Тень теней? Человек, который никогда не держал в руках кисть и не пытался выплеснуть на бумагу то, от чего разрывается грудь, просто не имел права говорить так поверхностно.
Сама того не замечая, я подняла руку.
Эсма рядом со мной судорожно втянула воздух.
Мерт остановился. Его брови медленно поползли вверх. Он повернулся ко мне всем корпусом, и я физически ощутила, как на меня развернулось невидимое дуло его абсолютного внимания.
- Да? - он чуть наклонил голову, и в его прозрачных глазах промелькнуло что-то похожее на раздражение. Порядок его лекции был нарушен. - Вы согласны с Платоном? Назовите ваше имя.
- Мина, - мой голос вначале прозвучал слишком тихо, и мне пришлось сглотнуть, чтобы вернуть ему твёрдость. Я подняла глаза, встречаясь с ним взглядом. - Мина Демирташ. И нет, господин Мерт, я абсолютно не согласна.
В аудитории кто-то тихо охнул. Мерт не шевелился. Он просто смотрел на меня - холодно, изучающе, словно оценивая масштаб наглости студентки, решившей оспорить авторитет великого философа на первой же минуте.
- Вот как? - его голос стал ещё тише, но от этой тишины по коже побежали мурашки. - И почему же, госпожа Мина? Просветите нас. Докажите, что Платон ошибался.
- Доказать, что Платон ошибался? - я повторила его фразу, и мой собственный голос показался мне чужим в этой звенящей тишине.
Внутренний паникёр внутри меня уже вовсю паковал чемоданы, умоляя просто сесть на место и извиниться. Под прицелом сотен чужих глаз мне вдруг стало невыносимо жарко. Я машинально поправила воротник пушистого кардигана, чувствуя, как к горлу подкатывает глухой комок стеснения. Мерт Языджыоглу стоял всего в трёх метрах от меня, опершись ладонями о край первой парты, и это расстояние казалось катастрофически маленьким.
Отсюда, со второго ряда, его фигура казалась ещё более внушительной. Не массивной, нет - скорее собранной, поджарой. Тёмный джемпер плотно облегал широкие плечи и рельефные руки с чётко очерченными венами на запястьях; в его позе не было ни капли вальяжности, только скрытая, пружинящая сила. Настоящий хищник на кафедре, который ждал, пока глупая добыча сама запутается в своих аргументах.
- Я... я, конечно, не претендую на то, чтобы переписать историю философии, - я запнулась, судорожно сжав пальцами свой скетчбук, словно искала в нём защиту. - Но называть искусство «бледной тенью» - это... это слишком плоско для того, кто создал целую академию.
- Плоско? - Мерт хитро прищурился. На его губах скользнула едва заметная, оценивающая усмешка. Он не перебивал, но этот его взгляд - сканирующий, препарирующий - заставил меня вспыхнуть. - Смелое заявление, госпожа Мина. Продолжайте. Пока что вы дали лишь эмоциональную оценку, а философия требует логики.
Его ирония подействовала на меня как ушат холодной воды. Стеснение никуда не ушло, оно всё ещё горело румянцем на моих щеках, но упрямство - то самое, за которое меня так часто наказывали дома - вдруг взяло верх. Я сделала глубокий вдох, заставляя себя смотреть прямо в его прозрачные, как горный лёд, глаза.
- Платон считал, что художник просто копирует материальный мир. Но это не так, - мой голос наконец-то обрёл ту самую уверенность, которую я обычно прятала глубоко внутри. - Художник не копирует. Он пропускает мир сквозь себя. Если десять человек сядут рисовать один и тот же Босфор за окном, мы получим десять абсолютно разных картин. Кто-то нарисует его серым и угрожающим, кто-то - спокойным, а кто-то вообще увидит в нём только блики света. Искусство - это не копия предмета, это манифестация человеческой души. Оно не отдаляет нас от истины, оно показывает другую истину. Ту, которую невозможно измерить линейкой или описать сухими терминами.
В разгаре слов я совершенно забыла о том, что стою перед самым строгим преподавателем университета. Я говорила быстро, на одном дыхании, активно жестимулируя рукой, на которой тихонько звякали тонкие серебряные кольца.
Мерт не шевелился. Он продолжал стоять, слегка наклонив голову к правому плечу, и весь его аналитический аппарат сейчас был направлен исключительно на меня.
Он слушал.
И пока я с жаром доказывала свою правоту, его взгляд медленно скользил по моему лицу, подмечая то, чего я сама за собой не замечала: как забавно, почти упрямо хмурился мой нос на порции резких слов, и как залипательно, быстро и чётко двигались мои губы, когда я пыталась успеть за ходом собственных мыслей. В его глазах не было восхищения - там было чистое, концентрированное любопытство исследователя, который вдруг обнаружил среди груды одинаковых камней что-то, отдалённо напоминающее кристалл.
- Манифестация души, значит? - тихо повторил он, когда я наконец замолчала, тяжело дыша и запоздало осознавая, что только что устроила.
Мерт медленно выпрямился, оттолкнувшись от парты. Его движения были ленивыми, но в них читалась абсолютная уверенность хозяина положения. Он заложил руки в карманы брюк и сделал два шага в сторону, переводя взгляд на притихшую аудиторию.
- Что ж. Госпожа Демирташ только что попыталась защитить концепцию субъективного идеализма, сама того не ведая. И сделала это... весьма эмоционально, - он снова посмотрел на меня, и в глубине его глаз на долю секунды мелькнула хитрая, почти тёплая искра, которая тут же исчезла за привычной ледяной маской.
- Садитесь, Мина. Проницательность вашего носа делает вам честь, но Платон ответил бы вам, что ваши «десять разных Босфоров» - это лишь десять разных заблуждений человеческого восприятия. Однако... за попытку думать самостоятельно - спасибо. Это редкость в этих стенах.
Я опустилась на скамью, чувствуя, как колени предательски дрожат. Атласная юбка скользнула по дереву, а Эсма рядом со мной, кажется, наконец-то вспомнила, как дышать.
- Офигеть... - едва слышно прошептала подруга, уставившись в свою тетрадь. - Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты поспорила с Языджыоглу. И осталась жива.
Я ничего не ответила, уставившись на свой стаканчик с гвоздичным чаем, от которого всё ещё шёл тонкий пряный пар. Сердце колотилось где-то в районе горла.
На первой же лекции я умудрилась привлечь внимание человека, от которого стоило держаться как можно дальше.
Профессор Мерт вернулся к своей лекции, его низкий голос снова зазвучал под сводами аудитории, размеренно диктуя материал, но я больше не могла сосредоточиться на словах. Я чувствовала, как между нами протянулась невидимая, тонкая как волосок нить чистого, обоюдного раздражения.
И почему-то мне казалось, что этот семестр станет для меня самым сложным испытанием за всё время учёбы.
***
До конца лекции я так и не осмелилась больше поднять глаза на преподавателя. Я прилежно записывала тезисы о немецком романтизме, делая вид, что увлечена исключительно структурой Канта, но кончики пальцев всё ещё покалывало от адреналина.
Когда прозвенел звонок, аудитория взорвалась привычным шумом сдвигаемых стульев и шуршанием курток. Профессор Мерт спокойно собрал свои бумаги в кожаную папку, накинул на плечи строгое чёрное пальто и вышел первым, ни разу не оглянувшись на притихшие ряды.
- Ну ты и даёшь, Демирташ, - Эсма догнала меня уже на выходе из корпуса, когда мы спустились в сад, примыкающий к набережной. Весенний стамбульский ветер тут же безжалостно растрепал её волосы. - У меня до сих пор сердце пятки покалывает. Ладно, мне нужно бежать в деканат, староста требовала какие-то бланки. Ты со мной?
- Нет, иди, - я слабо улыбнулась, плотнее запахивая кардиган. - Я посижу у воды. Мне нужно... выдохнуть.
- Ещё бы. Ладно, спишемся!
Оставшись одна, я дошла до старой деревянной скамьи, стоявшей под раскидистым платаном у самого каменного парапета. Здесь шум волн Босфора заглушал голоса студентов. Я поставила остывший стаканчик с чаем на доски и привычным, спасительным движением вытащила из сумки скетчбук. Пальцы соскучились по карандашу - этот старый графит 2B всегда помогал мне собрать мысли в кучу, когда мир вокруг становился слишком громким или давящим.
Я открыла чистую страницу. В лицо летели мелкие солёные брызги, пахло водорослями и весной. Обычно я рисовала чаек или силуэты проплывающих мимо паромов, но сегодня грифель коснулся бумаги как-то слишком резко.
Линия. Ещё одна. Резкая, угловатая штриховка.
Я не планировала этого. Моя рука двигалась словно сама по себе, подчиняясь какому-то подсознательному ритму. На жёлтоватой плотной бумаге начали проступать очертания: широкие, прямые плечи, чёткая линия челюсти, упрямый наклон головы и рука, небрежно перелистывающая страницу в раскрытой папке. Я замерла, когда карандаш вывел тонкие вены на запястье.
О боже, Мина, что ты делаешь? - мысленно отдернула я сама себя.
Я смотрела на получившийся набросок, и мне стало почти физически неловко. Мерт Языджыоглу. Человек-робот, который пару часов назад едва не размазал меня своим интеллектом по полу аудитории. Почему мой мозг запомнил геометрию его движений так детально? Словно я препарировала его образ так же, как он препарировал нас на лекции.
Разочарованно вздохнув, я захлопнула блокнот, едва не прищемив хвост внезапно появившейся гостье.
- Мяу, - негромко раздалось снизу.
У моих ног, прямо на фисташковом подоле юбки, сидела кошка. Обычная стамбульская бродяжка - худая, пыльно-серая, с порванным левым ухом, но с абсолютно королевской осанкой. Она смотрела на меня своими умными янтарными глазами так понимающе, будто видела мой дурацкий рисунок насквозь.
- Привет, - тихо сказала я, и всё напряжение внутри вдруг сдулось, уступая место привычной мягкости.
Я опустилась на корточки, совершенно забыв про дорогую ткань юбки. Протянула руку, позволяя кошке сначала обнюхать мои пальцы. Животное недоверчиво замерло, но тёплый запах гвоздичного чая и, наверное, то одиночество, которое всегда фонило от меня за версту, заставили её сдаться. Кошка с тихим мурлыканьем уткнулась лбом в мою ладонь.
Я мягко погладила её за ухом, чувствуя, как под пальцами перекатывается худое кошачье тело. В этом огромном, хаотичном Стамбуле, где каждый куда-то бежал, а этот крошечный момент тепла казался мне самым честным.
- Тебе тоже одиноко, да? - прошептала я, глядя, как серая гостья довольно зажмурилась. - Ничего. Мы справимся.
Я поднялась, когда солнце окончательно спряталось за тяжёлую тучу, обещая скорый весенний ливень. Нужно было возвращаться на автобус, пока отец не начал высчитывать минуты моего опоздания.
А:
Охххх! Вы не представляете как легче стало дышать, когда я переписала это месиво кринжа. Принимайте новый стиль, тут гораздо всё динамичнее, надеюсь вам понравится!
Пишите свои мнения обязательно, я ценю каждое !))