Глава 2: Точка кипения
Четверг начался с катастрофы. Аврора проснулась с легким жаром и наотрез отказалась отпускать маму. Пока Ариэлла металась по квартире, сбивая температуру и умоляя соседку-пенсионерку присмотреть за дочкой пару часов, пока не приедет няня, время неумолимо утекало.
Когда Ариэлла влетела в холл школы «Эдельвейс», настенные часы в золоченой оправе бесстрастно зафиксировали: 08:03. Опоздание на три минуты. Всего сто восемьдесят секунд, которые в этом здании приравнивались к государственному преступлению.
Она едва успела сбросить пальто, как путь ей преградил секретарь Ким. Лицо мужчины выражало смесь сочувствия и профессиональной холодности.
— Госпожа Ли, директор ждет вас. Немедленно.
— Но у меня сейчас начнется урок у 9-го «Б»... — задыхаясь, произнесла Ариэлла.
— Господин Хван уже распорядился о замене на первые пятнадцать минут. Идите.
Ариэлла почувствовала, как внутри всё заледенело. Хёнджин не просто ждал её — он устроил показательную порку.
Суд в кабинете №1
Дверь кабинета директора была приоткрыта. Хван Хёнджин стоял у стола, просматривая какие-то документы. Услышав шаги, он медленно поднял голову. Сегодня он выглядел безупречно в сером костюме-тройке, который подчеркивал его широкие плечи и отстраненную элегантность.
— Три минуты, госпожа Ли, — его голос был тихим, но в нем слышался звон стали. — Вы помните наш разговор во вторник?
— Господин директор, я могу объяснить... — начала она, сжимая в руках сумку с тетрадями.
— Объяснения — это удел слабых, — Хёнджин бросил папку на стол, и звук удара прозвучал как выстрел. — Мы работаем в элитном заведении. Наши ученики — дети политиков и бизнесменов. Чему вы их учите? Том, что правила существуют для того, чтобы их нарушать? Что личные обстоятельства важнее профессионального долга?
Он начал медленно приближаться к ней, сокращая расстояние.
— Ваша некомпетентность в планировании времени становится системной. Вы выглядите жалко, Ариэлла. Ваши вечные извинения, ваша растрепанность... Вы хоть понимаете, что я плачу вам в три раза больше, чем в любой другой школе, именно за то, чтобы никогда не слышать оправданий?
Ариэлла слушала его, и в этот момент что-то внутри неё, долго копившееся — месяцы недосыпа, горечь утраты, страх за будущее дочери и бесконечное унижение — достигло критической точки. Она вдруг поняла: как бы она ни старалась, для него она всегда будет «грязным пятном» на его чистом полу.
— Довольно, — тихо сказала она.
Хёнджин замолчал на полуслове, его брови иронично поползли вверх.
— Простите?
— Я сказала — довольно, господин Хван, — она подняла голову и впервые посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Вы говорите об имидже и деньгах, но вы понятия не имеете, что такое работа.
Хёнджин замер, пораженный её тоном.
— Вы смеете повышать голос? — в его глазах вспыхнул опасный огонь.
Первый бой
— Да, я смею! — Ариэлла сделала шаг вперед, и теперь уже он инстинктивно чуть отклонился назад от её напора. — Вы упрекаете меня в трех минутах? Вчера я задержалась на два часа после уроков, чтобы помочь вашему «золотому» ученику Ким Тэмину разобраться с темой генетики, потому что его отец пригрозил вам лишением пожертвований, если сын провалит тесты. Я не выставила за это счет. Я прихожу сюда больной, я работаю в выходные, составляя планы, которые вы требуете менять каждые две недели просто из прихоти!
— Это ваши обязанности...
— Мои обязанности — учить детей биологии, а не быть вашим личным роботом без чувств! — её голос дрожал от сдерживаемых слез, но взгляд оставался твердым. — У меня дома ребенок с температурой. У меня нет мужа, который подставил бы плечо. У меня нет прислуги, которая подает мне завтрак, как вам. Всё, что у меня есть — это эта работа и моя гордость. И я не позволю вам топтать её из-за трех минут!
Хёнджин смотрел на неё, и его мир на мгновение пошатнулся. Он привык, что женщины либо боготворили его, либо боялись. Он привык к покорности. Но эта маленькая, изможденная женщина сейчас выглядела сильнее, чем вся его охрана и банковские счета вместе взятые. Её щеки горели лихорадочным румянцем, а в глазах стояли слезы, которые она отказывалась проливать.
— Если вам нужен робот — купите его, — продолжала Ариэлла, её голос стал тише, но весомее. — А если вам нужен лучший учитель биологии в этом городе — вы закроете глаза на эти три минуты и дадите мне пройти в класс. Потому что, если я сейчас уйду, завтра в газетах будет статья не о моем опоздании, а о том, как директор школы «Эдельвейс» травит вдову и мать-одиночку за то, что она посмела быть человеком.
Хёнджин молчал. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном шумит листва. Он изучал её лицо, словно видел его впервые. Он заметил тонкий шрам на её виске — след той самой аварии? Заметил, как сильно она сжимает кулаки, чтобы не дать рукам задрожать.
В его груди шевельнулось незнакомое, колючее чувство. Это не была жалость — он презирал жалость. Это было... уважение? Смешанное с болезненным любопытством.
— Вы закончили свою истерику, госпожа Ли? — наконец произнес он. Его тон всё еще был холодным, но в нем исчезла та ядовитая насмешка, которая была вначале.
— Это была не истерика. Это были факты.
Ариэлла развернулась, чтобы уйти. Она была уверена, что завтра её уволят. Ей было страшно, но в то же время она чувствовала странное облегчение.
— Идите на урок, — бросил он ей в спину.
Она замерла у двери.
— Что?
— Пятнадцать минут замены еще не истекли, — Хёнджин вернулся к своему столу и сел в кресло, делая вид, что углубился в бумаги. — И попросите секретаря Кима заказать в медпункт бесконтактные термометры для сотрудников. Видимо, у нас эпидемия «личных обстоятельств».
Ариэлла не видела его лица, но она почувствовала: что-то изменилось. Она вышла из кабинета, едва дыша.
Весь день прошел как на иголках. Ариэлла ждала звонка из отдела кадров, но телефон молчал. Ученики сегодня были на удивление тихими — видимо, слухи о том, что «биологичка сорвалась на директора», разлетелись по школе со скоростью света.
Вечером, когда она уже собирала вещи, в кабинет биологии вошел Хёнджин. Без предупреждения. Без секретаря.
Ариэлла инстинктивно выпрямилась.
— Господин Хван?
Он не подошел близко. Остановился у первой парты, рассматривая плакат со строением человеческого сердца.
— Мой отец всегда говорил, что дисциплина — это единственный клей, который держит общество, — начал он, не глядя на неё. — Я вырос в среде, где опоздание на минуту означало потерю контракта на миллионы. Я не умею сочувствовать, Ариэлла. Меня этому не учили.
Он повернул голову. Свет заходящего солнца падал на его лицо, делая его черты еще более резкими, почти нереальными.
— Но я умею признавать ценные активы. Вы правы в одном: вы — лучший учитель биологии в этой школе. И, возможно, я был излишне... прямолинеен.
Для Хёнджина это было равносильно падению на колени. Он никогда не извинялся.
Ариэлла молчала, потрясенная этим признанием.
— Как ваша дочь? — вдруг спросил он. Вопрос прозвучал неуклюже, словно он использовал слово из иностранного языка, который плохо знал.
— Ей лучше, спасибо. Соседка присмотрела за ней.
Хёнджин кивнул. Он вытащил из кармана визитку и положил её на парту.
— Это номер моей личной клиники. Если ей понадобится обследование или врач на дом — скажите, что вы от меня. Это не одолжение. Это... гарантия того, что вы больше не будете опаздывать из-за очередей в муниципальных больницах.
Он развернулся и вышел, оставив Ариэллу в пустом классе. Она подошла к парте и взяла визитку. Плотный картон, тиснение, имя владельца клиники — одного из лучших педиатров страны.
Она прижала визитку к груди. Хван Хёнджин всё еще был высокомерным, холодным и невыносимым человеком. Но сегодня она увидела, что за ледяным фасадом скрывается не пустота, а кто-то, кто, возможно, сам не знает, как быть живым.
А в это время Хёнджин, сидя в машине, смотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Никто и никогда не смел так с ним разговаривать. И самое странное было то, что он не хотел её увольнять. Он хотел снова увидеть этот огонь в её глазах. Огонь, который заставлял его собственное сердце биться в ритме, который не поддавался никаким графикам.