8
Полигон находился на отдалённой частной базе, за высокими заборами, подальше от чужих глаз. Пространство было вычищено и оборудовано: несколько мишеней, стойки с оружием, мягкая земля под ногами и глушащие шум деревья вокруг. Утро было прохладным. Воздух — с привкусом металла и гари.
Олег стоял, скрестив руки на груди, рядом с сыном. На нём — простая чёрная рубашка с закатанными рукавами, волосы собраны, лицо сосредоточенное. Данте — в бронежилете, с наушниками на шее, и впервые держал в руках настоящее оружие. Пистолет казался чуть тяжелее, чем он ожидал. Ладони вспотели.
— Страшно? — спокойно спросил Олег, наблюдая, как тот примеривается.
— Нет, — честно ответил Данте, — но волнительно.
Олег подошёл ближе, стал за спиной. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась жесткость мужчины, который видел всё.
— Хорошо. Волнение — нормально. Страх — это другое. Страх заставляет руки дрожать. Волнение — просто химия. Держи крепко, вот так. — Он взял руку сына, поправил хват. — Не прижимай палец сразу к спусковому. Только когда готов стрелять.
— Понял.
— Дыши ровно. Не затаивай дыхание, это ошибка новичков. Вдох — прицел. Выдох — выстрел. Успокоился. Целься не в силуэт — целься в точку. Представь, что всё вокруг исчезло. Есть только ты и цель.
Данте кивнул, зафиксировал взгляд на мишени.
— Убивать не сложно, — продолжил Олег, обойдя его и остановившись сбоку. — Труднее потом заснуть. Но оружие — это не про убийство. Это про контроль. Про власть. Про выбор.
— Ты жалеешь о чём-то? — спросил Данте, не отводя взгляда.
— Позже. Сейчас — стреляй.
Хлопок. Пуля снесла левый край мишени. Данте моргнул.
— Не дёргайся. Плавно. Ты не в тире. Представь, что у тебя есть доля секунды до того, как он выстрелит в тебя. Либо ты, либо тебя.
— Понял. — Данте сжал челюсть. Второй выстрел. Гораздо ближе к центру.
Олег усмехнулся.
— Уже лучше. Ещё десять, потом перейдём к пистолету с глушителем. А вечером — нож. Если мама не убьёт меня раньше.
— Думаешь, она не узнает?
Олег повернулся к нему и усмехнулся:
— Она уже знает. У неё интуиция, как у проклятой ведьмы.
Данте фыркнул и зарядил магазин снова. Его плечи выпрямились, глаза горели. Он не был ребёнком. Но и мужчиной ещё не стал. Всё впереди.
Горячий июньский воздух дрожал над асфальтом. На полигоне пыль поднималась от шагов и гильз, разрываясь под каблуками и подошвами. Тренировка шла уже третий час, когда вдалеке раздался надсадный рев мотора.
Олег прищурился и хмыкнул, доставая сигарету.
— О, твоя мать и моя любимая жена приехала, — пробормотал он с полуулыбкой, закуривая.
— Ха. В её стиле, — отозвался Данте, не отвлекаясь от перезарядки пистолета. — Только она могла чуть не перевернуться на ровной дороге.
Их внимание привлекла чёрная BMW, вылетевшая из-за поворота с таким визгом шин, что у охранника на вышке сработал инстинкт — рука пошла к кобуре. Машина закрутилась, осела и мягко встала у самого входа в зону полигона. Дверь открылась резко — и из неё вышла Она.
Мадонна. Солнцезащитные очки, волосы собраны в высокий хвост, чёрный облегающий комбинезон, в котором больше боевого, чем материнского. На запястье — тонкий нож в чехле, как будто случайно забытый аксессуар.
— Всё, нах*й декрет, — буркнула она себе под нос, хлопнув дверью. — Задрали. Я скучаю по крови.
Олег повернулся к Данте и, не убирая сигарету изо рта, сказал:
— Видишь, сын, вот от кого ты унаследовал темперамент.
Данте усмехнулся.
— Не напоминай. Она может меня за это и задушить.
Мадонна прошла прямо по гравию, каблуки глухо щёлкали, как отсчёт. Весь полигон, включая охрану, подсознательно чуть пригнулся. Мало кто из тех, кто был рядом, не слышал легенду о «Ночной ведьме». Убивала тихо. Быстро. Почти всегда ночью. Чисто.
Её не пугало материнство, но скука декрета — да. Первые четыре месяца — грудное вскармливание, бессонные ночи, смена подгузников, молокоотсос. Сейчас — смеси, няня, чёткий график. У неё оставалось время, чтобы помнить, кем она была. И кем будет снова.
Олег протянул руку, обнял её за талию, потянул к себе.
— Ты нас чуть не задавила, любимая. Как тебе наша тренировка?
Она сняла очки, оглядела сына, мишени, оружие, вернула взгляд на мужа.
— А ты стал терпеливее. Или научился не орать?
— Я просто не хочу, чтобы он выстрелил мне в лоб.
— Мудро.
Мадонна кивнула Данте:
— Ну и как тебе, мальчик? Убивать нравится?
— Пока не убивал, но процесс нравится, — усмехнулся Данте.
— Вот и хорошо. Главное — не кайфуй. Это инструмент, не развлечение.
Она подошла к мишени, изучая следы от пуль.
— Неплохо. Но всё ещё слабее, чем я в его возрасте.
Олег фыркнул:
— Ты в его возрасте убила троих. У него пока учебник по законам в рюкзаке.
— Ну так пусть выбрасывает, — бросила она через плечо. — Добро пожаловать в наш мир, сынок. Без хуйни, без иллюзий. Только реальность.
На мгновение всё стихло. Солнце жгло плечи, воздух дрожал. А потом Данте снова поднял пистолет и направил на мишень. Глаз прищурен, рука твёрдая.
— Следующий выстрел — в яблочко, — пообещал он.
Олег затянулся сигаретой и сквозь дым сказал:
— Покажи, из кого ты вырос.
— Данте, ты совсем не умеешь пользоваться ножом, — с тяжёлым вздохом и закатанными глазами проговорила Мадонна, стоя рядом с мишенью, на которой нож так и не попал в нужную зону. — Ты им машешь, как поварской ложкой, а не как оружием.
— Обидно, матушка, — хмыкнул Данте, поднимая брови, — зато ты видела, как я стреляю? Группа пуль — почти идеальная.
Он попытался вложить немного гордости в голос, но знал, что под её взглядом любое «почти» — провал. Она критиковала не из злости. Просто не хотела, чтобы он оказался слабым. В этом мире слабым быть нельзя.
— Видела, — сухо ответила она, скрестив руки на груди. — Но если тебя кто-то схватит в переулке и выбьет оружие, что ты будешь делать? Рассказывать, как хорошо у тебя получилось на полигоне?
Он открыл рот, но не нашёл, что ответить.
— Вот и молчи, — добавила она. — Умей не только палить, как боевик из сериала. Нож — это продолжение твоей руки. А ты сейчас будто метаешь рыбину из магазина.
— Да уж, романтичная метафора, — проворчал Данте, бросив взгляд на рукоять ножа, неуклюже торчащую из фанеры сбоку мишени.
Сзади раздался лёгкий смешок.
— Мадонна, не обижай его, — проговорил Олег, подойдя ближе. Он всё это время наблюдал издали, молча, как и положено главе семьи. Сейчас же позволил себе вмешаться. — А то он разорвёт тут всё в порыве юношеского драматизма.
Он приобнял её за талию, мягко, но властно. Его поцелуй лёг ей на плечо, прохладный после жары, и пахнущий табаком.
— Если разорвёт, — усмехнулась Мадонна, не отрывая взгляда от сына, — пусть начнёт с груш. Я лично ему подвешу одну в подвале. И ножей дам столько, сколько захочет.
— Лучше дай ему шанс, Донна. У него твой взгляд, знаешь? Такой — будто он уже видел смерть и готов ко всему.
— А ты думаешь, он не видел? — резко повернулась она к Олегу. — Он видел. Видел больше, чем должен. И именно поэтому я не хочу, чтобы он оказался на улице без навыков.
— Так и будет, — кивнул Олег. — Мы его научим всему. Пусть он не станет вторым мной. И не станет второй тобой. Пусть будет первым собой. Только — живым.
Мадонна помолчала, потом подошла к Данте, взяла его руку, вложила нож обратно.
— Смотри. Движение идёт не от плеча. Не машешь, а скользишь. Вот так. Плавно. Мягко. Но с чётким прицелом на вену или живот.
— Красиво, — пробормотал он.
— Это не красиво. Это смертельно, — сказала она тихо.