7
Олег сидел в своём кабинете — кожаное кресло, сигара в пепельнице, темный костюм и отрешённый взгляд. Луна сквозь окно резала лицо напополам. На столе — отчёты, схемы, фотографии. Мир, который он выстроил сам, а теперь, возможно, должен будет кому-то передать. Но кому?
Дверь скрипнула. На пороге стоял Данте — высокий, крепкий, с тем самым холодным взглядом, который не раз спасал Олега. Копия отца. По внешности. Но с сердцем матери.
— Ну? — не поднимая глаз, бросил Олег, щёлкнув пеплом.
— Нам нужно поговорить. Без Мадонны.
Олег наконец поднял глаза. Настороженно. Хищно. Иронично.
— Мадонна. А не мама? Ты со мной сегодня в игру играешь, Данте?
— Я не ребёнок.
— Это ты сам решил или тебе подружка сказала?
— Я хочу войти в дело. В твоё дело. Я хочу стать наследником. — чётко, твёрдо, без запинки.
Наступила тишина. В комнате стало слышно, как за стенкой тикают старые настенные часы. Тиканье — как отмеривание жизни.
Олег медленно встал, подошёл к бару, налил себе виски. Данте не предложил — не время, не место.
— Ты хоть представляешь, что ты сейчас сказал? — голос Олега звучал спокойно, но внутри него нарастало напряжение, будто струны перед выстрелом.
— Да. И это не детская бравада.
— Хочешь кровь на руках, Данте? — шаг ближе. — Хочешь видеть, как друзья превращаются в предателей? Как закон — пустой звук? Как имя твоей матери станет проклятием для твоих врагов?
— Я и так видел всё это. Я не ослеп. Я сын мафиози. Твоё имя уже пятно на моей рубашке, хочешь ты того или нет.
— Острый язык, — прищурился Олег. — Но язык — не нож. С ним не спасёшь ни мать, ни сестёр, ни себя.
— Тогда научи. Дай мне нож. Я хочу стать тем, кто будет не под ногами, а рядом. Я не мальчик. И я не хочу быть в стороне. У меня нет иллюзий.
Олег опёрся на стол обеими руками, смотрел в глаза. Глубоко. Долго.
— Это не разговор на вечер. — Он выдохнул, потом добавил жёстко: — Я подумаю.
— Не тяни. — Данте прищурился. — Если откажешь — всё равно не отстану. Я Шепс, как бы тебе не хотелось это отрицать.
— Ты Шепс, потому что я позволил тебе быть Шепсом. Не забывай, кто здесь решает, кто ты, и кем тебе быть.
Данте кивнул, не сдавшись, но и не выстрелив в ответ. Он всё сказал.
И ушёл, закрыв дверь за собой тихо, почти беззвучно.
А Олег остался в кабинете. Он снова сел, но теперь сигара догорела, и пальцы дрожали. Не от страха. От осознания: его сын — действительно мужчина. И это, возможно, страшнее всего.
Как только Данте вышел из кабинета, захлопнув за собой тяжёлую дверь, тишину коридора прорезал резкий шорох — и в следующее мгновение чьи-то пальцы вцепились в его рубашку, как когти. Он даже не успел среагировать — как его рывком дёрнули назад.
— Ты с ума сошла, мама?! — с рёвом вырвал он, отступая на шаг. — Что за хрень ты творишь?!
Мадонна стояла перед ним — глаза горели, дыхание тяжёлое, волосы растрепались, как у дикой кошки. Щёки горели, губы поджаты, ногти в его груди — следы останутся.
— Это ты с ума сошёл, Данте! — выдохнула она. — Тебе что, мало ада, в котором мы живём?! Тебе мало крови, лжи и предательств?! Тебе мало того, что я ночами не сплю из-за вас всех?!
Он молчал, сжав кулаки. Но в глазах — не ярость. Боль. Он знал, что ранил её, и это давило сильнее всего.
— Ты подслушивала? — выдавил он, но это был не вопрос. Просто констатация.
Мадонна не ответила сразу. Только смотрела на него. В этих глазах — шесть месяцев ада без Олега, два недоношенных ребёнка, бессонные ночи и бесконечная тревога. И любовь. Страшная, как материнский инстинкт на грани выживания.
— Я слышала. И мне не стыдно. — Её голос стал тише, но не слабее. — Потому что я мать. Потому что ты мой сын. И если ты пойдёшь туда, Данте... я больше не смогу смотреть на тебя, не дрожа каждый раз, когда ты задержишься на пять минут. Ты не знаешь, как это — хоронить ребёнка в голове каждый день.
— Мам... — Он сделал шаг к ней. — Мам, я не ребёнок. Я не хочу быть просто твоей тенью. Я вижу, как он смотрит на меня. Как будто я никто. Просто твой сын. Но не его. Я хочу, чтобы он видел во мне мужчину. Наследника.
Мадонна вздрогнула.
— Ты уже мужчина, Данте. Даже если он этого не видит. Но быть мужчиной — не значит быть убийцей.
— А если у нас нет выбора? — его голос задрожал. — А если мы уже в этом по уши, просто молчим? Я не прошу тебя разрешения, мам. Я просто не хотел, чтобы ты узнала вот так.
Она приблизилась, схватила его за лицо обеими руками. Он был выше её на голову, но в этот момент выглядел всё так же — мальчиком, которого она когда-то родила в 24 года, упрямым и с глазами, как у неё.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — И поэтому я не позволю тебе сдохнуть, Данте. Ты меня слышишь?
Он обнял её. Крепко, резко. Как будто внутри него что-то сдавилось.
— Прости.
— Только не иди туда, — сказала она. — Не делай это ради него. Сделай что-то ради себя. Ради них... ради Мэри и Лили.
Тишина повисла между ними. А за дверью — кабинет Олега. Холодный. Жесткий. Чужой.
А здесь — тепло, даже в её гневе.
И Данте почувствовал: именно это он должен защитить.
Дни летели, будто кто-то прокручивал жизнь на ускоренной перемотке. Лилит и Мэрилин — их маленькие фурии — уже уверенно бегали по дому, смешно падая на подушку или друг на друга, с визгами и криками, оглушительно наполняя пространство своей живостью. Мадонна с утра до вечера была занята: то колготки на одну натянет не той стороной, то Мэри засовывает в рот Лилину игрушку, то обе требуют только её, одновременно, и тут же начинают драться.
Олег сидел у окна с чашкой кофе, в своей рубашке с закатанными рукавами, с растрёпанными волосами и внимательным взглядом. Он наблюдал за тем, как девочки копошатся в саду, где тёплый июньский ветер гнал по траве лёгкие тени.
Мадонна подошла к нему, прижалась плечом к стене и смотрела на него исподлобья. Несколько секунд она молчала. Потом, не выдержав:
— Олег, не принимай его в мафию. Пожалуйста.
Он, не отрывая взгляда от окна, медленно отхлебнул кофе. Молчание повисло. Потом усмехнулся, не оборачиваясь:
— Ни привета, ни минета, Донни. Ты меня прям всегда радуешь с утра.
— Не смешно, — тихо бросила она, нахмурившись. — Вообще ни разу.
Он повернулся к ней, поставил чашку и шагнул ближе. Обнял за талию, притянул к себе и коснулся губами её губ — не торопливо, не грубо, а намеренно.
— Привет, — прошептал он после поцелуя. — Теперь лучше?
— Олег... — Она уткнулась лбом ему в грудь. — Он же ребёнок. Да, взрослый, да, смелый. Но он... он мой.
— Он наш, — мягко, но с твёрдой интонацией поправил Олег. — Я не дал ему ничего, кроме фамилии. Ни детства, ни наставления, ни защиты. Я ему должен. И он это чувствует. Он хочет быть кем-то, а не просто тенью.
— Но не таким «кем-то», — Мадонна подняла на него глаза. — Я не хочу хоронить сына раньше времени. Ты прекрасно знаешь, чем заканчивается эта жизнь.
Олег вздохнул и прошёлся по комнате, как хищник в раздумьях. Потом обернулся, глядя прямо в её душу.
— Я даю ему право решать. Это всё, что я могу. Я всё ещё думаю над этим. Я вижу в нём себя, когда мне было его лет. Только у него есть ты, а у меня тогда не было никого.
Мадонна подошла ближе и дотронулась до его руки.
— У него есть мы. Это должно быть больше, чем война. Больше, чем наследие. Ты можешь быть первым, кто разорвёт этот круг, Олег.
Он долго смотрел на неё, хмуро, молча. А потом, совсем тихо:
— А если он — тот, кто должен закончить круг, а не прятаться от него?
Снаружи раздался звонкий смех. Лили упала в бассейн с мячиками, и Мэри за ней, в платье с пчёлками. Жизнь была прямо здесь. И кровь в их жилах — не только мафия. Она — больше.
Внизу, по аккуратно выстриженной лужайке сада, шагал Данте, слегка сутулясь. На нём — простая чёрная футболка, тень от деревьев ложилась на плечи пятнами. Он держал за руки Лили и Мэри, каждая — по бокам, и обе пытались одновременно втянуть его в игру. Девочки хихикали, шатались, пытались дотянуться до цветов, но Данте держал их уверенно. Он то и дело кидал взгляд вверх, на балкон, где стояли Мадонна и Олег, их силуэты обрисовывались на фоне яркого неба.
Олег склонился над перилами, закуривая сигарету, и глядел на сына. Его взгляд был внимательным, но тяжёлым.
— Хотя бы... — тихо сказала Мадонна, стоя рядом, — сделай так, чтобы он всему научился. Не просто быть твоим тенью. Научи его стрелять. Учить, как ранить. Как убивать. Но... после...
Олег повернул голову к ней. Сигарета горела в уголке его губ, а в глазах читалась странная смесь уважения и усталости.
— После? — спросил он. Голос был глухим.
— После сделай его охранником для девочек, — Мадонна медленно перевела взгляд вниз, на троицу в саду. — Пусть живёт ради чего-то настоящего. Ради жизни. Не только ради крови.
Олег сделал глубокую затяжку, выдохнул, и дым унесло ветром в сторону.
— Слишком много «после», Донни, — усмехнулся он, но без злости. — Жизнь не всегда даёт время на «потом».
— Но у него оно есть, — упрямо сказала она. — Данте не должен становиться тобой. Пусть он выберет сам, но сделай так, чтобы у него был выбор, а не только оружие в руке.
Олег молча кивнул, глядя вниз. Данте как раз поднял голову и встретился с его взглядом. Лёгкое напряжение пробежало между ними, но потом мальчишка криво улыбнулся. Лили повисла на его руке, а Мэри укусила брата за палец, требуя внимания.
— Начну завтра, — коротко бросил Олег.
— С чего? — спросила Мадонна, почти шёпотом.
— С того, как не дрогнуть, когда целишься в человека, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — А потом покажу, как этого человека не убить, даже когда можешь.
Мадонна не ответила. Ветер качнул её волосы. Где-то вдали раздался смех девочек, и шаги Данте, преследующего их по дорожке.
Они ещё были детьми. Но детство здесь было тонким, как стекло.