6
— Данте, малыш, как твои дела? — голос Аноры был мягкий, чуть обволакивающий, но странно чужой. Не как обычно. Не его Анора. Не та, которая влюблённо целовала его в висок после бессонных ночей, не та, что шептала ему стихи на итальянском, лёжа в его кровати.
Он замер у окна, сжимая телефон, как будто мог сломать его одной рукой. И не обернулся сразу. Он всегда знал: у него от матери — сдержанная интуиция, почти волчья. А от отца — умение молчать, пока не станет совсем ясно.
— Всё нормально, — наконец выдохнул он, поворачиваясь. Его глаза уже ничего не искали. Он всё увидел до этого. Он знал. — А у тебя?
— У меня? — она на секунду запнулась, на лице промелькнуло лёгкое раздражение, которое она не успела скрыть. — Всё… замечательно. Приехала к тебе. Скучала.
Он кивнул. Спокойно. Очень спокойно.
Он даже подошёл, провёл пальцем по её щеке, как раньше, и она расслабилась. Подумала, что пронесло. Как обычно — Данте слишком мягкий, слишком добрый.
— Ты скучала? — повторил он, глядя в её глаза. — Скучала, пока трахалась с этим фотографом, да?
Анора резко отпрянула. Весь воздух в комнате сгустился.
— Что ты сказал?.. — её голос дрогнул, но он не дал ей даже секунды.
— Не надо делать круглые глаза, Анора. — Голос его был ледяной. — Я видел, как он выходил из твоей квартиры. Ночью. С твоей серёжкой на куртке. У тебя ведь только одна такая, верно? Подарок от мамы Беллы?
Она открыла рот, будто хотела оправдаться, но слова не вышли.
— И ты… — он усмехнулся, почти с жалостью, — даже не удосужилась стереть его с истории звонков.
— Данте, это ничего не значило, я была просто в...
— Нет, — перебил он. — Это всё, что нужно было знать. Ты не мой воздух, Анора. Ты просто оказалась рядом, когда я хотел забыть, кем стал.
— Я тебя люблю… — её голос дрогнул.
— Нет. — Он смотрел на неё с болью, но уже — со стеной внутри. — Ты любишь, что я тебя люблю. А это не одно и то же.
Он отвернулся.
— Уходи.
— Данте…
— Уходи, — повторил он. — Пока я не стал похож на своего отца.
И он остался стоять у окна, где отражение в стекле казалось чужим.
Он даже не закрыл дверь. Просто стоял, слушая, как каблуки Аноры уносятся прочь по лестнице, с каждым ударом приближаясь к финалу их четырехлетней сказки.
А потом словно что-то внутри него сорвалось с цепи.
— Чёрт! — глухо прорычал Данте и ударил кулаком по стене. От боли хрустнули костяшки. — Сука, блять! — заорал он, срывая с комода фотографии, книги, чашки. Всё летело, как пули, — в стены, в пол, в пустоту.
Ваза, подаренная ему Мадонной, разбилась с жалобным звуком.
Он схватил книгу и с силой швырнул в окно, которое, к счастью, не разбилось. Потом поднял стул и грохнул его об пол. Дерево треснуло.
— Почему, блять? Почему ты такая, Анора?! — голос дрожал. Он даже не знал, кричит ли он на неё, на себя, на жизнь или на свою кровь — ту самую, что тянулась к разрушению, как к религии.
Он сел на пол посреди хаоса и застонал, упершись лбом в колени.
Он ненавидел, когда становился таким. Как Олег. Как дед. Как тот самый Шепс, чьё имя боятся произносить в Риме.
Он жил отдельно. И слава Богу. Мать этого не видит. Она бы испугалась. Слишком много раз в жизни она уже видела мужчин, потерявших контроль. А он поклялся себе, что не станет ещё одним.
Он достал телефон. Хотел написать ей. Но экран был треснут. Как и всё остальное.
— Я не такой... Я не такой, мать твою… — прошептал он сам себе, чувствуя, как предательски стекает слеза.
Но внутри уже всё горело. А под кожей росло что-то дикое. То, что рано или поздно вырвется наружу.
Экран мигнул. Из хаоса, разбросанных вещей и его рваного дыхания — пришёл свет. Сообщение.
«Данте, мне что-то не хорошо. С тобой всё хорошо?»
Имя отправителя — Мама.
Он замер. В груди защемило. Не от боли — от чего-то глубже. От этой проклятой связи, которую не оборвёт даже океан, смерть или сломанный телефон. Мадонна. Матушка. Человек, чьё сердце бьётся в такт его боли.
Он стёр слёзы тыльной стороной ладони и тупо смотрел на экран. Он знал: она почувствовала. Где-то на расстоянии в двадцать километров, на другом конце города, среди детского плача и лунного света — она почувствовала, как его разрывает.
Он выдохнул и набрал ответ.
«Со мной всё нормально. А с вами? Что случилось?»
Но когда отправил, ему стало стыдно. Нормально? Вся квартира в руинах. Внутри — пепел. Сердце будто пробито, а он врёт.
Пока не пришёл ответ, он встал. Медленно, будто был в воде. Поднял фотографию сестрёнок — Мэрилин и Лилит. Усмехнулся, почти с горечью:
— Вы даже не представляете, как мне сейчас нужен этот ваш детский смех...
Телефон снова завибрировал.
«Я не знаю... Тяжело дышать, сердце быстро бьётся. Ты ведь правда в порядке?»
Он почувствовал, как всё в нём сжалось. Мадонна. Беременность вымотала её. Потом роды. Двойня. Кесарево. Олег уехал. Один только Данте рядом — и даже он оказался ни к чёрту.
Он быстро набрал:
«Мама, ложитесь. Пейте воду. Я скоро приеду. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Я люблю вас.»
И впервые за этот вечер не соврал.
Он побежал в ванную, умыться, чтобы не выглядеть как чертов привидение. Натянул чёрную кофту, провёл рукой по растрёпанным волосам. Телефон — в карман. Ключи — в руку. Обувь — небрежно, наскоро.
Перед выходом остановился у зеркала. Глянул на своё отражение.
— Возьми себя в руки, Шепс. Мама — это святое.
И вышел в ночь, где его уже ждала другая реальность — не разрушенная изменой, а склеенная любовью, которая не знает расстояний.
— Здравствуйте, мама… Где отец? — Данте шагнул в палату, прикрыл за собой дверь и замер в дверях, устремив взгляд на Мадонну. Она лежала бледная, хрупкая, но по-прежнему с этим странным светом силы в глазах, будто не пережила двое родов и крушение мира, а просто... пережидает бурю.
— Он только что уехал, — мягко сказала она. — Сказал, что лучше нам побыть наедине.
Данте усмехнулся — не зло, скорее с каким-то утомлённым скепсисом.
— Глупая мысль.
Мадонна оторвала взгляд от окна, посмотрела на него пристально.
— Ты хотел видеть его?
Он пожал плечами.
— Забей.
— Данте… — её голос чуть дрогнул.
— Мама. — Он поднял взгляд. В этом «мама» было всё: и любовь, и усталость, и упрёк.
Она чуть подалась вперёд, опершись на локти.
— Ты же похож на него. Но внутри… ты из меня. Я это чувствую. Упрямый, горячий. Только ты слишком долго злишься.
— Не злюсь. Просто мне плевать. — Он подошёл ближе, бросил рюкзак на кресло и сел рядом с её койкой. — Вы оба подстроили смерть. Ушли из моей жизни. А потом вернулись, как будто ничего не случилось. Я не знаю, как быть.
Она посмотрела на него долго, будто впервые за годы действительно увидела, как вырос её сын. Ему только исполнилось восемнадцать, и он был уже совсем взрослый. А ей… двадцать четыре, когда она его родила. Сейчас ей сорок два. Жизнь не пожалела её, но она выстояла.
— Я не прошу тебя простить. Просто… не отталкивай. У тебя есть отец, я рядом, у тебя теперь две младшие сестры. Ты — часть этого всего, хочешь ты того или нет.
— А если не хочу?
— Тогда уходи. — Её голос стал твёрдым, но тихим. — Но возвращайся, когда станет по-настоящему плохо. Я не закрою дверь. Никогда.
Он отвернулся, резко выдохнул и прикрыл глаза.
— Ты как будто знала, что я приду.
— Я всегда знаю, когда с тобой что-то не так.
Молчание.
Он встал, подошёл к подоконнику, уставился в ночной город. Потом заговорил, не оборачиваясь:
— Как ты выносила всё это одна? Эту семью. Его. Себя. Своё прошлое.
— Я не выносила. Я просто жила. Потому что знала, что однажды ты вырастешь, откроешь эту дверь — и спросишь меня об этом. И я должна была быть здесь. Живой.
Он сжал челюсть, провёл рукой по лицу, и тихо, почти неразборчиво:
— Прости.
— Я уже простила, сынок.
Он развернулся и впервые за долгое время позволил себе подойти и обнять её — не как мальчик, а как мужчина, который начал понимать цену её тишины.
Вдруг тишину палаты, полную непроизнесённых слов, разорвал резкий, пронзительный детский крик.
— Мэри… — сразу сорвалось с губ Мадонны. Она попыталась приподняться, но тут же зябко вздрогнула — боль после кесарева не отпускала.
Данте мгновенно обернулся, его глаза вспыхнули тревогой.
— Я сам. — Он уже был у двери, даже не дождавшись ответа.
Он шагал быстро по пустым больничным коридорам, следуя на инстинктах — крик вёл его, как зов. Мэри… маленькая, крошечная Мэрилин Арабелла Шепс, одна из тех двух девочек, что вдруг появились в его жизни, перевернув всё окончательно.
Когда он распахнул дверь детской палаты, сестра, дежурившая возле кроваток, обернулась испуганно:
— Всё в порядке, просто проснулась, — пробормотала она, — ищет грудь, видимо.
Но Данте смотрел на маленькое красное личико в прозрачной люльке, на её крошечные кулачки, на то, как вся она дрожит от отчаянного крика.
— Эй, эй, малышка… — он подошёл ближе, присел, заглянул в её глазки, полные слёз. — Ты же в порядке. Тихо-тихо… я здесь. Брат рядом.
Он не умел обращаться с детьми. У него не было опыта. Но было что-то глубинное, древнее, что связывало их. Она замолкла на секунду, будто узнала его голос. Данте осторожно сунул в её крошечную ладонь свой палец, и она сразу вцепилась в него, сжимая с неожиданной силой.
— Вот и всё, Мэри… — прошептал он. — Папа скоро приедет. А пока... я тут.
— Данте? — в коридоре показалась Мадонна, бледная, еле передвигающаяся, держась за стену. Он подскочил.
— Мам, ты что творишь? Ложись! Ты не можешь ходить в таком состоянии!
— Я слышала её… — прошептала она, подойдя ближе. Данте поддержал её за талию, проводил к креслу. Мадонна посмотрела на свою крошечную дочь, дыхание сбилось. — Она как я. Она тоже шумная, если что-то не так. А Лилит тихая, терпит. Уже сейчас.
— Они такие крошечные. — Данте не мог оторваться. — А я… даже не знаю, как держать.
— Ты научишься. — Мадонна посмотрела на него с той мягкой, редкой нежностью, которая выдавалась ей нечасто. — Ты же мой сын.
И снова, из соседней люльки, послышался лёгкий писк. Лилит. Данте медленно обернулся.
— Твою ж… мама, у нас две бомбы.
— Добро пожаловать в жизнь, сынок, — устало усмехнулась Мадонна. — Теперь ты её чувствуешь. Полностью.