5
Была глубокая ночь. За окном моросил туманный питерский дождь, улицы были пустынны и тихи. В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая только мерным тиканием настенных часов и шумом дыхания спящей квартиры.
И вдруг — резкая боль. Как будто что-то внутри сорвалось с цепи. Мадонна согнулась пополам, держась за живот, а дыхание перехватило.
— Нет… нет-нет… рано… — прошептала она, стиснув зубы. — Только семь месяцев…
Схватка накрыла второй волной — острая, дикая, и в ней было что-то знакомое. Тело вспомнило. Ужас вспомнил. Она знала: это оно. Роды начались.
В панике она добралась до телефона, в полутьме включила экран — пальцы дрожали, но она набрала единственный номер.
— Мам? — в трубке раздался сонный, но сразу встревоженный голос Данте. — Что-то случилось?
— Не приезжай, — проговорила она сквозь боль, уже натягивая на себя пальто. — Началось. Я еду в роддом. Сама. Спи.
— Ты с ума сошла?! Я выезжаю!
— Данте, я запрещаю! — почти выкрикнула она, сжав зубы от очередной схватки. — Мне не нужен ещё один мужчина в истерике рядом. Я справлюсь.
— Мам, чёрт возьми...
— Не обсуждается. Будешь там — выгоню. Понял?
Повисла тишина. В ней было всё: страх, злость, беспомощность, боль.
— Хорошо... — тихо сказал он. — Но ты выживешь, поняла? Я не прощу, если ты не выживешь.
— Я не подведу, — выдохнула она, опираясь о стену. — Ты мой сын. Я обязана выжить.
Она отключила звонок. Сделала вдох, потом ещё один. Взглянула в зеркало — в нём отражалась всё та же сильная, уставшая, но несгибаемая женщина. Она не боялась смерти. Она боялась одного — не успеть.
На заднем сиденье машины её уже ждала заранее собранная сумка. Она села за руль, несмотря на режущую боль внизу живота, и выехала в туман, в ночь, в роддом. Одна. Потому что Олег был на войне, а сыну — она не позволяла видеть её слабой.
Машина неслась по скользкому асфальту, дождь хлестал по лобовому стеклу. А Мадонна стискивала руль, шепча сквозь сжатые губы:
— Держись, малышка… Держись ради меня… ради Данте… ради отца…
И снова — тьма. Свет. Сирена. Боль.
Но она ехала. Живая. Готовая сражаться. Даже если одна.
Родильное отделение утопало в тусклом, стерильном свете. В коридоре тишину нарушали только редкие шаги медсестёр и отдалённый шум капельниц. На электронном табло моргали цифры, показывая неумолимое время — почти пять утра.
Мадонна пришла в себя в реанимации. Воздух был плотным, как вата. Болело всё. Тело будто перестало принадлежать ей. Она с трудом открыла глаза, в висках стучало, губы пересохли.
— …где… — прошептала она, не узнавая собственный голос.
К ней тут же склонилась медсестра в маске.
— Не волнуйтесь, всё позади. Кесарево прошло, вы в безопасности.
— Девочка… — Голос дрожал. — Она?
Медсестра замерла, потом мягко улыбнулась.
— Две.
Мадонна приподняла голову, как от пощёчины. Внутри всё замерло.
— Что?
— У вас близняшки. Недоношенные, но уже дышат сами. Врачи в шоке, но они живы. Обе.
Слёзы хлынули сами. Не от боли — от восторга, страха и необъяснимого чувства чуда, которое пробрало до костей. Она долго молчала, прежде чем выдавила:
— Мэрилин… Мэрилин Арабелла Шепс… и Лилит… Лилит Аниса Шепс…
Медсестра кивнула, записывая что-то в планшет.
— Хорошо, сейчас передадим в карточки.
— Без отчеств. Как у старшего сына… Данте Доминик Шепс. Мы не даём им отчеств.
— Принято.
Данте, сидевший в коридоре уже вторые сутки, взвился с места, как только медик вышел из палаты.
— Мама?!
— Всё хорошо, — устало, но спокойно ответила женщина. — Девочки живы. Ты можешь к ним пройти — в кувезах, но уже дышат сами.
Он кивнул, сжал кулаки, будто готовясь ко встрече. Через минуту стоял перед прозрачным инкубатором, где две крошки лежали рядом, переплетённые пальцами. Мэрилин и Лилит. Белые как сахар, с тонкой кожей и крепкими сердцами.
Он смотрел на них — и внутри всё ломалось.
— Привет, малышки… Я Данте. Ваш брат.
Он не знал, кем будет через год. Не знал, какая судьба ждёт семью. Но знал одно — они стоят любого ада.
Дверь открылась резко, словно кто-то с трудом удерживал последние силы. В палату ввалился Олег — в пропитанной кровью чёрной рубашке, с разбитыми костяшками и порезом на лбу. Он шатался, но глаза были как лезвие — живые, настойчивые, будто сам ад не мог его удержать.
Мадонна в полусне распахнула глаза.
— …Олег?.. — едва слышно.
Он сделал шаг, другой, не сводя с неё взгляда.
— Прости, — прошептал он, и в его голосе не было ни металла, ни ледяного тона, которым он обычно говорил со своими людьми. Только отчаяние и облегчение. — Я успел.
Он опустился рядом с её кроватью, одной рукой удерживая бок, где явно пульсировала боль, а другой взял её ладонь. Потом склонился и поцеловал Мадонну, не заботясь ни о врачах, ни о крови на своей щеке. Он целовал так, как будто вернулся из мёртвых.
— Ты что творишь, ты весь в крови… — прошептала она, коснувшись его лица.
— Я жив. Ты жива. Наши девочки… — Он не договорил и просто прижался лбом к её виску. — Всё остальное — тлен.
У Данте будто сбилось дыхание. Он стоял в дверях, сжав зубы. Раньше он злился на отца, презирал его молчание, власть, страх, который тот приносил с собой. Но сейчас, глядя на Олега — изрезанного, вымотанного, с колен перед матерью — он впервые понял.
Не было ни игры, ни показухи. Этот мужчина любил женщину, которую когда-то спас — и не переставал спасать снова и снова.
И Мадонна… Она ведь не была из тех, кто нуждался в ком-то. Но именно с ним, рядом с ним, она становилась не слабой — а живой. Настоящей.
Данте тихо вышел из палаты. Он ничего не сказал. Просто сел на лавку в коридоре, выдохнул, и впервые за долгое время улыбнулся — коротко, криво.
— Вот теперь понятно, почему вы так упрямо друг за друга держитесь… чёртовы Шепсы.