4
Дом Шепсов тонул в тишине. Ветер глухо бил в окна, за ними скрипел чёрный, злой Питер. На кухне остывал чай, который Мадонна так и не допила. Она сидела в гостиной, неуклюже поджав ноги под себя, всё в той же трикотажной кофте, с неубранными волосами и тоской в глазах.
Телефон лежал рядом, экран гас, загораясь снова — но не от сообщений. Никто не писал. Олег был на перестрелке в порту, где-то за Невой. Он не должен был возвращаться до ночи. Или дольше, если что-то пойдёт не так.
Пальцы тянулись открыть чат с Данте. Написать ему.
“Приезжай. Просто посиди рядом.”
Но она стёрла, не отправив. Это выглядело жалко. И чуждо. Он и так редко звонил. Он — взрослый. У него своя жизнь. А ей сейчас просто нужно было не чувствовать себя пустой оболочкой. Не женщиной, не мафиозной вдовой, не матерью нерождённого… а просто кем-то, кого не забыли.
Резкий стук в дверь вырвал из её мыслей.
— Что?! — крикнула она раздражённо, поднимаясь с дивана. Сил больше не было.
— Донна… простите, — осторожно выглянул охранник, молодой, нервный, — к вам… Данте приехал.
Она замерла.
— Что?
— Данте Шепс. Он… сказал, что без приглашения. Просто приехал. Стоит у входа. Ждать вашего решения.
---
Она спустилась по лестнице босиком, едва накидывая шаль на плечи. Внутри всё горело. Впервые за долгое время — не от страха, не от боли… от чего-то между тревогой и глухой радостью. Он приехал. Сам.
На пороге стоял он — высокий, прямой, холодный взгляд. Его пальто промокло от дождя, кулаки были в шрамах — свежих. Пахло кожей, улицей и сигаретным дымом.
— Матушка, — кивнул Данте.
Она стояла напротив него, и ей вдруг показалось, будто у неё нет дыхания.
— Зачем ты приехал? — голос прозвучал слабее, чем хотелось.
— Потому что я хотел увидеть, как вы живёте. Без меня.
Пауза.
— Входи.
Он прошёл внутрь, снял пальто, перекинул через руку, небрежно. Словно вошёл не в дом, где когда-то рос, а в чужую крепость. Молчал.
Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.
— Я... хотела написать тебе. Но не решилась. Ты редко отвечаешь.
— Потому что мне тяжело, — впервые в голосе — надлом. — Я не знаю, как к вам относиться, мама. Слишком много всего.
Она сглотнула.
— Я понимаю. Ты не должен делать вид, будто всё хорошо. Я не в праве требовать прощения.
Он молчал. Потом посмотрел на неё пристально.
— Вы всё ещё с ним?
— Конечно.
— Вы всё ещё во всём этом?
— Да. И я не ищу оправданий. Ты хотел знать, как мы живём. Это и есть наша жизнь. Грязная, жестокая… но единственная, что у нас осталась.
Данте кивнул, глядя в пол.
— Я ненавижу всё, чем вы были. Но я всё равно приехал. Потому что вы — моя мать.
— И ты — мой сын. Даже если ты меня ненавидишь. Я приму любую твою правду.
Он долго смотрел ей в глаза. Потом выдохнул.
— Можно воды?
Она кивнула, быстро отвернувшись, чтобы он не видел слёз.
— Вы плачете? — голос Данте был сдержанным, но в нём скользнула едва уловимая тревога.
Мадонна стояла к нему спиной, глядя в стену, словно та могла выжечь изнутри её тревогу. Она подняла руку, будто чтобы стереть слезу, но жест получился неловким — как у ребёнка, уличённого в слабости.
— Нет, не беспокойся, — произнесла она тихо, хрипловато. — Просто… гормоны, — попыталась усмехнуться, но это был не смех. Это был обломок голоса.
Он сделал шаг ближе. Затем ещё. Глухо скрипнули половицы.
— Ну я же вижу, — спокойно сказал он. — Вы не из тех, кто плачет просто так. А если плачете, значит, всё по-настоящему хреново.
Она не обернулась. Он стоял за её спиной, высокий, грозный, как буря в теле бойца. Но сейчас он смотрел на неё с тем взглядом, который она знала. Ещё с тех времён, когда Данте был маленьким и спрашивал: «Ты не болеешь? А почему ты спишь так долго?» Тогда это была детская забота. Сейчас — взрослая.
Медленно, осторожно, он обнял её. Руками, тяжёлыми и сильными, как у отца. Запах улицы и табака накрыл её с головой, и в этом запахе был дом. Её мальчик. Данте.
Она дёрнулась. Сделала шаг назад. Губы дрогнули.
— Данте… — едва выдохнула. — Прости, просто… мне…
И в следующий миг всё вокруг поплыло. Потолок, стены, его лицо — всё ушло в размытую темноту.
— Мама?! — голос Данте резко повысился. Он успел поймать её, когда она осела в его руки. — Чёрт… мама!
Он аккуратно опустил её на пол, придерживая голову.
— Помогите! — рявкнул в сторону коридора. — Кто-нибудь! Она потеряла сознание!
Из глубины дома раздались шаги. Один из охранников подбежал с рацией, второй — уже звал врача.
Данте крепко держал мать за руку, не отпуская.
— Просто держитесь, матушка… держитесь.
— Всё не так уж плохо, — спокойно сказал врач, высокий мужчина лет пятидесяти, в чёрной водолазке и белом халате, с сединой на висках. — Перенапряжение. Перенервничала. Давление упало, плюс усталость, беременность. Организм просто сказал: «Хватит».
Данте стоял у стены, руки в карманах, подбородок сжат. Плечи напряжены, челюсть будто скована железом. Он кивнул. Ни благодарности, ни облегчения — будто это просто ещё один факт из жизни, где всё рушится.
— С ней всё будет в порядке? — спросил глухо, не двигаясь.
— Будет. Но ей нужен полный покой. И, желательно, не доводить себя до состояния, когда на нервах теряешь сознание. Поговорите с ней. Она держит слишком много в себе.
Данте молча кивнул снова, и врач, поняв, что больше не нужен, собрал вещи и вышел. Стук его шагов удалялся по коридору, отдаваясь глухим эхом в нервной тишине дома.
Он подошёл к кровати. Мадонна лежала бледная, хрупкая, с закрытыми глазами, как будто не спала, а скрывалась от мира. Рядом капельница, стекло окна затянуто влагой. За ним — тёмный, как нефть, питерский вечер.
— Мама... — тихо произнёс он, сев рядом. — Мне не нравится всё это. Совсем.
Он достал телефон. Открыл контакт — «Отец». Три пропущенных вызова. Ни одного ответа.
— Он что, вообще оторвался от реальности? — бросил вслух, зло, но приглушённо, словно боялся потревожить мать.
Он снова нажал на звонок. Один гудок. Второй. Третий. Пятый.
— Чёрт... — процедил Данте, отшвырнув телефон на край дивана. — Где ты, блядь?
Он поднялся. Прошёлся по комнате. Потёр лицо. Вернулся и снова сел рядом. Посмотрел на мать, поправил выбившуюся прядь.
— Зачем ты это делаешь с собой, мама? — выдохнул. — Ты думаешь, я этого не вижу? Я всё вижу. Всю твою боль. Всё это дерьмо, в котором вы живёте ради какой-то «защиты»...
Он замолчал. Потом поднял глаза к потолку.
— Он, наверное, на очередной «встрече». Как обычно. Всё ради дела.
Мадонна пошевелилась. Он резко замер. Её губы чуть дрогнули.
— Данте?.. — голос был почти беззвучный.
— Я здесь. — Он взял её руку. — Всё хорошо, вы дома. Вы в порядке.
Она не ответила. Просто крепче сжала его пальцы.
И снова тишина. Но в ней, впервые за долгое время, не было одиночества.
— У тебя девушка есть? — слабо, но с лёгкой улыбкой на губах, спросила Мадонна, лёжа на подушках, обессиленная, но уже пришедшая в себя. Лицо бледное, но глаза — живые, наблюдающие. — Признавайся.
Данте тяжело выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, как будто хотел сбежать от этого вопроса — но не мог. Он стоял у окна, прислонившись плечом к стене, руки скрещены на груди. На губах — знакомое раздражение, наполовину притворное.
— Ну мааам… — протянул он с укором, чуть закатывая глаза. — Я думал, ты при смерти, а ты про девушек.
— Значит, есть. — Мадонна прищурилась. — И, судя по твоей реакции, ты в неё по уши.
Он отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь, город казался размытым, будто написанным на стекле пальцем. Он молчал. Мадонна наблюдала за ним.
— Анора? — тихо спросила она, в голосе уже не шутка, а почти материнская строгость.
Данте обернулся и посмотрел на неё. Медленно кивнул.
— Да. Анора. Дочка Беллы. Она... — он сел на край кровати. — Не такая, как все. Не любит шум, не суётся в грязь. Знает, кто я. Кто вы. Кто отец. И всё равно остаётся рядом.
Мадонна кивнула, лицо стало серьёзным.
— Она боится за тебя?
— Очень. — Данте провёл рукой по волосам. — Сегодня сказала, что не хочет, чтобы я стал частью всего этого.
— А ты хочешь?
Он задумался. Долго. Очень долго. В комнате снова стало тихо, только капельница пощёлкивала, сбивая ритм.
— Я не знаю, — наконец сказал. — Я хочу, чтобы ты была в порядке. Чтобы отец не исчезал. Хочу жить без страха. Но если я уйду, это всё не остановится. Оно просто пойдёт дальше — без нас.
Мадонна закрыла глаза, в голосе проступила усталость:
— Тогда не теряй себя в этом. Стань лучше, чем мы с отцом. Не повторяй наши ошибки.
Данте сжал её руку.
— Я попробую, мама. Но ты мне тоже пообещай. Хватит страдать в одиночку.
Она чуть улыбнулась.
— Тогда держи рядом свою Анору. Если она тебя не отпускает — значит, ты ей нужен. И может, вы вдвоём справитесь с тем, что одному не поднять.
— Ладно… — Он усмехнулся. — Серьёзный разговор. А ты только очнулась. Может, тебе снова в обморок? Чтобы не слышать, какой у тебя взрослый сын?
— Ха. — Мадонна усмехнулась. — У меня не сын, а пиздец ходячий.
Они оба засмеялись — впервые за долгое время. Настоящим, тихим, хрипловатым смехом. Словно этот разговор выдернул их из глубокой воды. И в комнате впервые стало по-настоящему тепло.
Олег лишь коротко написал: «Месяц. Не будет связи. Береги её».
Месяц. Чёртов месяц.
Данте сжал телефон в руке так сильно, что суставы побелели. Он молча сидел в коридоре, возле двери в спальню, уткнувшись лбом в холодную стену. Грудь сдавливала злость — тупая, вязкая, но знакомая. Он чувствовал, как кипит изнутри, как всё внутри клокочет. Ему казалось, что отец снова сбегает, прячется за своими делами, за войной, за мафией — как будто они с матерью были чем-то второстепенным.
Он вошёл в комнату. Мадонна сидела у окна, в пледе, с чашкой травяного чая. На лице — усталость. На губах — вымученное спокойствие.
— Не сердись на него, — спокойно сказала она, не поворачиваясь. — У него война. Настоящая. Люди гибнут. Вопрос не только о власти — но и о выживании.
— А ты? — Данте подошёл ближе, встал сбоку. — А ты что? Ты здесь, одна, с беременностью, с нервами, после обморока — и ты не в счёт?
— Данте... — Мадонна наконец посмотрела на него. Голос — тихий, усталый, но твёрдый. — Я привыкла. Это не первый раз. Я могу сама, правда. И ты можешь спокойно идти к себе.
Он усмехнулся, чуть покачал головой.
— Мам, ты правда думаешь, что я могу уехать, когда ты вот в таком состоянии? — Он сел рядом, чуть нагнувшись к ней. — Я учусь онлайн, у меня всё спокойно. Дай мне остаться у вас. Временно. Буду рядом.
— Данте...
— Мам, я не обсуждаю. — Его голос стал жестче. — Пока отец воюет, я здесь. Всё.
Она молчала. Вглядывалась в него, как будто впервые. Эти черты — его глаза, его подбородок, этот внутренний стержень. Всё это было частью её. Но сейчас — он был кем-то другим. Мужчиной, не просто сыном.
— Хорошо, — выдохнула она. — Только не бросай Анору. Не зли её, она хорошая.
— Да я с ума по ней схожу. Но и за тебя, мать, душу выверну, если понадобится.
Она кивнула, слегка прикрыв глаза. И впервые за долгие дни позволила себе почувствовать — рядом кто-то есть. По-настоящему. Не на словах, не в телефонных сообщениях, а здесь. Рядом. Сильный. Настоящий.
Сын. Мужчина. Её опора.