3
Дождь не утихал. Капли стекали по лобовому стеклу, искажая свет фонарей. Данте сидел за рулём, вдавив голову в подголовник, глаза закрыты. В висках стучало — не от усталости даже, а от перегрузки. Он выжал сцепление, вздохнул, будто вытаскивая из груди всю боль встречи, и заглушил двигатель.
— Чёрт... — пробормотал он сквозь зубы, — мама…
Он вытер лицо ладонями. Голова была тяжёлой. Мысли — разбитыми. Он ждал этой встречи семнадцать лет. Готовил слова, строил версии, прокручивал в голове сценарии. А получил… мать с глазами полной вины и отца, который будто и не старел, но прятал за спокойствием целый океан.
Он покачал головой, сел ровнее.
— Ладно. Хватит. Сейчас не о них.
Он повернул ключ, мотор взревел. Улицы Санкт-Петербурга расплывались в огнях, и Данте направил машину в сторону Лахты — туда, где в старинной квартире жила она.
Анора.
Он едва не улыбнулся.
Дочь Беллы. Той самой — стилистки, лучшей подруги Мадонны. Белла давно уехала из шоу-бизнеса, посвятив себя маленькой студии моды и своей семье. Её муж умер несколько лет назад, и с тех пор Белла стала резче, строже, но Анора… она была светом. Смешала в себе солнечную Италию от матери и суровую реальность отца — архитектора русского происхождения.
Анора была художницей. Настоящей. Сухие кисти у неё в волосах, запах растворителя на одежде, и в глазах — дерзость, будто она смеётся над жизнью. А ещё у неё был голос, который умел успокаивать Данте даже в его самых тёмных состояниях.
Он припарковался у кирпичного здания с облупленными стенами. Поднялся по лестнице на четвёртый этаж. Не успел постучать, как дверь резко распахнулась.
— Ты весь мокрый. — Анора стояла босиком, в растянутой майке, с кистью в руке и пятном акрила на щеке.
— Ты волшебная, — выдохнул он. — Я могу войти?
— Конечно. — Она отступила. — Рассказывай.
Он зашёл. Запах краски, кофе и жасмина. Дом, в котором его никто не предавал. Он сел на диван и потер лицо.
— Я видел их.
— Их? — Анора замерла.
— Мать и отца. Живы. Всё это время. Всё… Подстроено.
— Охренеть… — она опустилась рядом, обняв его за шею. — Прости. Это… как в фильме.
— Я не злюсь, Ан. Просто... я не знаю теперь, кто я. Семья мафиози, мать актриса боли, отец — король хаоса. А я? Юрист-идеалист с лицом палача.
Она провела пальцами по его щеке.
— А ты Данте. Мой Данте. С ушибленным сердцем и глазами волка. Не пытайся быть кем-то другим. Ты уже лучше их всех.
Он вздохнул и уткнулся в её плечо.
— Только с тобой я могу быть собой.
— Вот и будь. Я сварю тебе какао. Будем сидеть, пока мир не рухнет окончательно.
Он улыбнулся.
— Идеальное завершение дня рождения.
Она встала, босиком скользнула на кухню. А Данте остался сидеть, глядя на окно, за которым гас город.
Он не знал, что ждёт впереди, но знал точно одно — он больше не один.
— Я очень боюсь, что ты станешь какой-то частью мафии, — тихо сказала Анора, стоя у окна, спиной к нему.
Её плечи чуть дрожали, и голос, хоть и звучал спокойно, таил в себе тревогу, которую она давно носила внутри. Какао в кружке остывало на подоконнике, забытое.
Данте молча смотрел на неё. Спина, тонкая линия шеи, запутавшиеся волосы. Он знал — в такие моменты она сильнее, чем кажется. Сказать это вслух — уже подвиг.
— Я не стану, — наконец ответил он. — Никогда.
— Данте... — она обернулась, — ты не можешь обещать. У тебя кровь Олега Шепса. Он не просто глава мафии, он — весь этот ад, упакованный в костюм и ледяной взгляд. А ты… ты слишком на него похож.
— И на мать тоже, не забывай. — Он встал и подошёл ближе. — В ней — хаос, но и ярость света. Она спасала, разрушая. Я не знаю, какие во мне части, но я выбираю. Каждый день. Выбираю не быть как они.
— А если придётся? — Анора чуть отступила. — Если они втянут тебя, даже не спросив. Если придёт враг и ты поймёшь, что мирный путь — это смерть твоей семьи?
Он опустил голову. Несколько секунд — тишина. Затем тихо сказал:
— Тогда я буду драться. Но не за мафию. За тебя. За ребёнка, которого мы, может быть, когда-то захотим. За себя. Я не хочу власти. Я просто хочу быть рядом.
— Ты понимаешь, Данте, — её глаза блестели от слёз, — я не переживу, если потеряю тебя. Мне не нужна твоя сила, мне не нужны твои связи. Мне нужен ты.
— И ты у меня есть. — Он провёл пальцами по её щеке, утирая слезу. — Я — не они. Я выбираю жить, а не выживать.
Анора тихо кивнула, прижалась к нему.
— Только пообещай, если почувствуешь, что эта тьма приближается — ты уйдёшь. Уйдёшь раньше, чем она тебя сожрёт.
Он обнял её крепко.
— Обещаю. Ради тебя — я уйду раньше. Но, может быть, мы с тобой эту тьму всё-таки перерисуем в свет?
Она усмехнулась сквозь слёзы.
— Ты всё-таки мой любимый псих. И да, у меня есть чёрная тушь и немного золота — нарисуем как надо.
Тем временем в доме Шепсов царила гнетущая тишина. Дождь тихо стучал по стеклу, словно подслушивал каждый разговор.
Олег сидел в своём кабинете — свет не включал. Только слабое оранжевое пламя камина отражалось в его глазах. Сигарета медленно тлела между пальцами. Лицо — каменное, как всегда. Но сечённые морщины у губ и напряжённая челюсть выдавали: внутри — буря.
Мадонна вошла неслышно. На ней был длинный мягкий кардиган, волосы собраны в пучок. Под глазами — тень от бессонных ночей. Она подошла ближе, присела на подлокотник кресла, вглядываясь в профиль мужа.
— Ты как? — тихо спросила, едва касаясь пальцами его плеча.
— Хуёво, — коротко ответил Олег, не оборачиваясь.
— Я уйду, побудь один.
— Не уходи, — вдруг сказал он после паузы. Голос хриплый, глухой. — Просто… молчи. Побудь здесь.
Она кивнула и молча села напротив. Несколько секунд они только смотрели друг на друга. Олег загасил сигарету в тяжёлой пепельнице.
— Данте… он смотрит как на чужого. Даже руку пожал как автомат. Как будто я его офицер на проклятом параде.
— Он просто злой, Олег. Он ребёнок, который похоронил родителей дважды. А теперь должен принять, что всё это была игра, — сказала она устало. — У него нет такой шкалы боли, как у нас. У него — своя правда.
— Я не жалею, — выдохнул Олег. — Я бы ещё раз подстроил свою смерть, если бы это спасло его. Только, чёрт, он должен это понять. А если не поймёт… значит, я правда стал тем, кого он ненавидит.
Мадонна поднялась. Пошла к нему. Осторожно села к нему на колени, прижалась щекой к его щеке. Он резко вдохнул, и только тогда она почувствовала, как он сжал её запястья, почти с отчаянием.
— Ты же знаешь, я не могу иначе. Я всё ещё глава этой чёртовой мафии. Я — тот, кто решает, кто жив, а кто умирает.
— А я всё ещё твоя жена. И я знаю тебя лучше всех. Знаю, что тебе больно. Что ты хочешь быть отцом, а не только хищником.
— Я не могу быть только отцом, Донна. Этот мир не отпускает. У меня слишком много крови на руках.
Она поцеловала его в висок.
— Тогда просто не позволяй ей капать на сына.