9
— Встань ровнее, — тихо сказала Мадонна, стоя за спиной сына. Она поправила ему плечо, затем локоть. — Если ты держишь нож вот так, ты уже труп. Угол кисти неверный — всё, привет лезвие под рёбра.
Данте сжал рукоять крепче, чувствуя, как его ладонь моментально вспотела. Она двигалась рядом бесшумно, как всегда. От неё пахло чем-то острым и ночным — как от холодного металла после дождя. Он всегда восхищался ею, но сейчас... сейчас рядом с ней он чувствовал себя мальчишкой.
— Мама... ты правда убивала людей ножом? — осторожно спросил он, не отводя глаз от деревянного манекена.
— Я не «убивала», Данте. Я убирала угрозу, — отрезала Мадонна, обойдя его и ловко выдернув нож из его руки. — Смотри.
Она сделала шаг вперёд, плавно, но с таким напряжением в теле, что от неё, казалось, шёл жар. Кисть сжалась, и в одно движение нож вошёл в «грудь» манекена, будто в масло. Быстро, точно, почти незаметно. Ни капли лишнего движения. Потом ещё раз — уже в бок, а затем, резко, в горло.
Данте стоял, не шевелясь. Её движения были красивыми. Настолько, что вызывали трепет. Не театральная красота, а практическая, смертельная — будто танец хищника.
— Всё должно быть как музыка, — говорила она, поднимая нож и проводя им в воздухе. — В такт дыханию. Раз, вдох. Два, шаг. Три, удар. Никогда не дёргайся. Если решился — делай.
Он проглотил ком.
— А если я не смогу? Если не выйдет, если…
— Тогда умрёшь. Или кто-то, кого ты любишь, — сказала Мадонна ровно, без тени эмоций. Она смотрела ему в глаза. — Не бойся своих рук, Данте. Бойся быть бесполезным.
— Ты всегда такая была?
Она молча кивнула.
— А ты думал, почему меня звали Ночной ведьмой? — усмехнулась она, подходя ближе. — Не потому что я любила ночи. А потому что именно ночью, когда все спят, я входила в дома, в лагеря, в клубы... И никто не слышал ни крика. Только последний вдох.
Он сглотнул, с трудом.
— Теперь ты.
Мадонна вернула ему нож.
— Покажи. На этот раз — как будто ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Но не как сына мафиози. Как ученика Ночной ведьмы.
Данте сделал вдох. Сжал рукоять.
И шагнул вперёд.
— Не очень, — сухо сказала Донна, наблюдая, как лезвие неловко пронзает бок манекена. — Но для первого раза... пойдёт. Не умер бы сразу, может, даже отполз бы метров на пять.
Она прищурилась, скрестив руки на груди.
— Ты режешь, как будто просишь прощения. Ты чего боишься? Что он обидится? — бросила она, чуть склонив голову. — Тут нет места жалости. Нож — это ты. Если дрожит рука, дрожит воля.
Данте отступил на шаг, тяжело дыша.
— Я не боюсь, мама. Просто ты... слишком хороша. Я не могу двигаться как ты.
Мадонна подошла ближе, забрала нож у него из рук, повернула и вложила обратно — направляя его пальцы так, как надо.
— А ты и не должен быть мной. У тебя своя техника будет. Но запомни: нож любит решительность. Он любит, когда ты уверен. Вот так. — Она снова показала короткое движение — быстро, точно, без шороха.
— Попробуй ещё. И на этот раз — бей, будто кто-то тронул твоих сестёр.
Данте напрягся.
Он представил чужие руки на плечах Мэри. Слёзы Лили. Хрип матери.
И в следующий миг ударил.
Глухой звук, дерево треснуло от силы.
— Лучше. — Мадонна чуть улыбнулась уголком губ. — Вот теперь уже не стыдно.
— Помнишь, говорил, что мне изменила Анора? — Данте крутил нож в руке, прищурившись, будто вспоминая не лицо, а ожог на коже.
— Ну да… — Мадонна чуть отвлеклась от манекена, оглянулась на сына.
— Она сейчас скатилась. Работает проституткой в клубе. Прямо как… — он осёкся.
— Как и её мама, — закончила Мадонна хладнокровно, подойдя ближе. — У них это по женской линии передаётся.
— Жестоко, — выдохнул Данте, хоть сам не спорил.
— Это — правда, — бросила она, подняв нож и ловко, одним движением, пронзив манекен в область горла. — Когда я родила тебя, Белла была хорошей. Даже приходила в больницу с цветами.
— А потом?
Мадонна застыла. В глазах мелькнула та старая боль, которую она давно научилась не показывать.
— А потом предательство. Она выбрала деньги, власть и спину Олега, тогда когда мне нужно было её плечо. Продалась. Больше мы не общались.
— Ты скучаешь по ней? — осторожно спросил Данте.
— Я скучаю по той, которой она притворялась. — Донна вытерла лезвие ножа, даже не взглянув на сына. — Но с годами перестаёшь скучать. Учишься резать дальше.
Одно неловкое, слишком резкое движение — и стальной блеск ножа мелькнул слишком близко. Хлопок, хруст, кровь. Данте резко отшатнулся, стиснул зубы, зажав лезвие между ладонью и запястьем. Глубокий порез. Кровь хлынула густо, алыми струйками заливая пальцы и ремень на поясе.
— Чёрт! — прошипел он сквозь зубы, глаза налились злостью.
Мадонна подскочила с места так быстро, будто у неё снова проснулся боевой инстинкт. В глазах — страх, не за рану, а за сына. За то, как он смотрит на боль.
— Данте! — Она потянулась к нему, но он отстранился, оттолкнув её локтем. Не сильно, но достаточно, чтобы воздух между ними стал ледяным.
— Избавьте меня от вашей жалости, матушка. — Его голос был грубым, хриплым. Не как у мальчишки — как у мужчины, научившегося скрывать боль.
Мадонна застыла. Сердце сжалось, но она не позволила себе дрогнуть. Ни единой слезы. Только напряжённые плечи и чуть побелевшие пальцы от сжатия ножа в руке.
— Ну тебе же больно... — её голос был тише, мягче, и всё же упрямо звучал. — Ты прям как Олег...
— Он мужчина, он терпит, — раздался знакомый голос. С балкона второго уровня, лениво прислонившись к перилам, спустился Олег. Улыбался — не издевательски, скорее с той самой мужской гордостью, которую носят как шрамы.
— Я же говорил: сначала кровь, потом честь, — добавил он, подходя к сыну и глядя на рану. — Неплохо для первого настоящего урока.
Он достал из внутреннего кармана тканевый платок, молча протянул Данте. — Завяжи. И больше не режь себя ради чужих ожиданий.
Мадонна вглядывалась в лицо сына.
Он посмотрел на неё вскользь. Ни капли жалости. Только железо и боль.
Но в глазах — всё ещё был её мальчик. Только теперь с кровью на пальцах и чужими правилами на плечах.