34
— Не понимаю, что со мной... — прошептала Донна, дрожащими пальцами обхватывая перила балкона.
Ветер трепал её тёмные волосы, словно хотел забрать часть боли. Под глазами — синева, нездоровый блеск в глазах. Щёки впали, губы потрескались. Уже три ночи подряд она не могла спать. В груди гулко гремела тревога. В голове — пустые залы с эхом.
Олег стоял чуть позади, наблюдая. Он уже знал: если подойти слишком резко — она вспыхнет, как порох. Если замедлить шаг — может подумать, что он равнодушен. Всё на лезвии. Психоз кромсал её изнутри.
— Тебе холодно, Донна. — Он накинул на неё свой свитер. Тот пах больницей, кровью, им.
Она не оттолкнула.
— Когда Данте плачет... — она замолчала, вцепившись в перила. — Иногда у меня... будто в голове кто-то орёт. Я не понимаю, где он, где я. Мне хочется сбежать. Я боюсь, что... что сделаю что-то ужасное.
Её голос дрожал.
— А потом, когда он смеётся — я реву, будто умираю. Как будто я не имею права на его любовь. Я же не чувствую её… эту материнскую нежность. Я всё время то пустая, то бешеная.
Олег подошёл ближе, положил ладонь на её спину, медленно провёл вверх-вниз.
— Ты не одна, Донна. Я нашёл психолога, он приедет завтра. И няню тоже. Нам нужна помощь. Нам, не только тебе.
— А если уже поздно? — она обернулась. Её зрачки были расширены, взгляд — на грани истерики. — А если я не справлюсь? Если стану такой, как моя мать?
Он молча притянул её к себе, прижал крепко, как мог.
— Мы не позволим этому случиться. Ни ты, ни я. Ты билась за меня, Донна. Теперь я буду биться за тебя. До конца.
Он поцеловал её в висок.
— Завтра начнём. Вместе.
Ночь была тягучей, как сироп. За окнами завывал ветер, срывая капли дождя с подоконников. В доме было тихо — настолько, что слышно, как часы в детской отмеряли каждую секунду жизни, которую Донна больше не чувствовала своей.
Резкий хлопок одеяла. Донна села, потом встала. Глаза её горели безумием, волосы прилипли к лбу. Лицо перекошено.
— Ненавижу тебя!.. — её голос резанул тишину, как лезвие. — Чтоб ты сдох, понял?! ЧТОБ ТЫ СДОХ! — кричала она во весь дом, будто в ней выли все потери за последние месяцы.
Олег, проснувшись, резко приподнялся на локтях. Он уже не дёргался от её криков. Он привык. Но это не облегчало боль. Он смотрел на неё — босую, с трясущимися руками, как на загнанного зверя, которого когда-то любил, а теперь боялся потерять в пламени её собственного разума.
— Донна... — хрипло начал он, стараясь не вспугнуть. — Это не ты. Это болезнь, слышишь? Я здесь...
— НЕ ПОДХОДИ! — она отступила, ткнув в него пальцем. — Не вздумай говорить, что это болезнь! Это ты! Ты причина! ТЫ!
— Ты меня оставил...
— Я рожала БЕЗ ТЕБЯ! — сорвалось с губ, и голос её надломился.
— Я думала, ты умер, Олег! Я умирала по тебе каждую ночь!
Её плечи задрожали, голос сломался.
Он встал с кровати, шагнул к ней. Медленно. Без слов. Просто раскрыл руки.
— Уйди… — уже тише. — Уйди, пока я снова не сорвалась...
— Нет. — Он подошёл ближе и обнял её. Не крепко, но уверенно. — Кричи. Дерись. Срывайся. Но я не уйду. Никогда.
И в ту ночь она всё-таки снова заплакала. Не от ненависти. От боли. От усталости. От того, что где-то глубоко внутри она всё ещё жила.
Комната была светлой, с мягким диваном, тёплым светом из абажура и полками, уставленными книгами с обложками в приглушённых тонах. Казалось, что здесь ничто не может причинить боль. Но боль сидела прямо напротив — в теле и взгляде Мадонны, в сведённых скулах Олега, в его сжатых кулаках.
— Меня зовут Мария. Мария Добровольская, — мягко улыбнулась рыжеволосая девушка с ясными зелёными глазами. Её голос был тихим, почти музыкальным. — Сегодня мы просто познакомимся, хорошо? Без давления, без лишних вопросов.
Мадонна молчала, отрешённо глядя в окно. На ней был светлый свитер, слишком большой для её хрупкого тела. Она словно растворялась в этом кресле, как будто хотела исчезнуть.
— Хорошо, — вместо неё ответил Олег, хотя его тон был скорее ледяной. — Только предупреждаю. Я не люблю психологов.
Мария кивнула, не теряя мягкости: — Это нормально. Многие чувствуют то же. Но вы здесь, значит, вам не всё равно.
Он сжал челюсть, усмехнулся: — Я здесь ради неё.
— А я, — наконец заговорила Донна, — здесь потому, что схожу с ума.
Тишина. Мария кивнула, очень спокойно.
— Когда ты начала это чувствовать?
— После родов... или, может, раньше. Когда он исчез. — Она кивнула в сторону Олега, но без злобы. Просто факт. — Я не спала. Ненавидела всех. Не могла дышать. Мне казалось, Данте — не мой сын. А иногда — наоборот, что он единственный, кто настоящий.
— Ты чувствуешь к нему привязанность?
Мадонна на секунду замерла.
— Иногда. Иногда мне кажется, я люблю его... Но больше всего я боюсь, что однажды причиню ему боль. Или себе.
Мария записала что-то в блокнот.
— Это очень важно, что ты это признаёшь. Это не делает тебя плохой матерью. Это делает тебя раненым человеком.
— Я не ранена. Я разваливаюсь. — тихо сказала Донна, и её губы дрогнули.
Олег вскочил.
— Слушайте, если вы сейчас скажете, что она «временно не в ресурсе» или ей «просто нужно отдохнуть», я вас вышвырну. Она с ума сходит! Вы понимаете это?
Мария посмотрела на него внимательно.
— Я вижу, как вы переживаете. Но злость — это тоже страх. Вы боитесь её потерять?
Он молчал. Затем медленно сел обратно.
— Я уже потерял её один раз. Второй не переживу.
Мадонна не плакала. Но её пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.
— Значит, будем вместе вытаскивать её. Шаг за шагом, — спокойно сказала Мария. — Но вы должны понимать: вытаскивать — не значит тянуть за волосы из ямы. Это значит стоять рядом и ждать, когда она сама протянет руку. И держать её крепко, когда это случится.
Олег кивнул. Медленно.
Мадонна впервые за всё время взглянула прямо на психолога.
— Если я снова сломаюсь?
— Тогда мы склеим. Не сразу. Но склеим. И ты сама будешь решать, что оставить — а что отбросить.
В кабинете повисла тишина. Но впервые за много недель — она не была пугающей.
— Донна, выпей таблетки, — мягко, почти устало сказал Олег, раскачивая на руках Данте. Малыш уже подрос, ему был год, и он весело щебетал себе под нос, глядя на папу, потом на маму, сжимая в ладошке резиновую уточку.
Донна стояла у окна, босая, с чашкой чая, в длинной трикотажной футболке, которая больше напоминала ночную сорочку. Она только что вымыла голову, и мокрые пряди прилипали к щекам. Она выглядела живой. Почти. Но только почти.
— У меня нет флешбеков, нет галлюцинаций, нет депрессии, — резко бросила она, даже не поворачиваясь. — Зачем мне это всё? Чтоб спать по 12 часов и просыпаться овощем?
Олег вздохнул. Он нежно подбросил Данте на руках, и тот захихикал.
— Просто давай ещё месяц. Один. И потом, если всё будет стабильно, поговорим с Марией. Она сказала, что это поможет стабилизировать фон.
— Я в зомби превращусь, — с горечью выдохнула она, отставляя чашку и наконец оборачиваясь. В её взгляде не было злости, только усталость. — Ты хоть понимаешь, что я больше не чувствую ничего острого? Ни радости, ни страха, ни желания.
— Укусишь меня во время секса — и я тоже стану зомби. Будем семейкой мертвецов, — хмыкнул он, стараясь сохранить лёгкий тон.
Донна впервые за весь день криво улыбнулась.
— Мне нравится эта идея. Даже звучит уютно. Мы, Данте, собака и две пустые оболочки, спящие по расписанию.
Олег подошёл ближе, одной рукой прижимая сына, другой обнимая её за талию.
— Ты не пустая. Просто исцарапанная. И усталая. Ты — как раненый зверь, который слишком долго отбивался один. Но ты дома, Донна. Слышишь? Ты дома.
Она уткнулась носом ему в шею, ощутив запах ребёнка и немного табака.
— Только не проси меня притворяться, что всё нормально.
— И не надо. Просто пей таблетки. И обещай не исчезать. Даже в себе.
Она кивнула.
— Только если Данте не укусит меня первым.
Они оба рассмеялись. Тихо, по-настоящему.
И, может быть, на один вечер, всё действительно было чуть ближе к норме.