33
Олег лежал на белоснежной больничной койке, словно мёртвец, вытащенный из преисподней. Он был весь в бинтах, дышал через кислородную маску. В палате — стерильный запах спирта, света было много, слишком много. Он щурился, сил не было даже на злость. Только ощущение пустоты, тяжёлое, вязкое, сжимающее грудную клетку.
Врач стоял у монитора. Мадонна — чуть поодаль. Лицо мраморное, как у статуи. Ни одной эмоции. Только глаза. Глаза без сна, без надежды, с дикой внутренней истерикой, которую она уже не в силах скрывать.
— У него… — начал доктор, снимая очки, — множественные внутренние повреждения. Полтора ребра сломано, трещина в тазу, сотрясение, гематомы, отёк лёгких. Он был на грани сепсиса. И… есть подозрение на повреждение почки. Мы делаем всё возможное, но он должен остаться под наблюдением минимум месяц.
Мадонна кивнула. Медленно. Как будто её это касалось, но где-то далеко, словно сквозь плёнку.
— Можно с ним остаться? — её голос был хриплым, словно сожжённым.
— Только если он не будет перевозбуждаться, — врач бросил взгляд на неё и, помедлив, добавил: — Но, Мадонна… нам нужно поговорить и о вас.
Она взглянула на него, в упор, словно в него собиралась воткнуть нож.
— У вас проявления глубокой депрессии, затяжного посттравматического синдрома… И, по нашим данным, по результатам опроса, тестов и наблюдений, вы, возможно, страдаете от шизоаффективного расстройства с элементами психоза. Вам… нужна помощь.
— Мне? — Она усмехнулась. — Помощь? Где вы, блядь, были, когда меня пытали в том же подвале, где сейчас вылечиваете его?
— Мадонна… — Олег прохрипел из-под маски. Он всё слышал.
— Ты ничего не знал, да? — Она подошла ближе. — Я срывалась. Орала. Металась. Я хотела умереть рядом с тобой, когда ты пропал. Но знаешь, что помогло мне не сойти с ума окончательно?
— Что?
— Месть. Она держала меня. Злость. Ненависть. Желание выжить, чтобы взорвать этот грёбаный дом. Ты называл меня сильной? Нет. Я просто больше не чувствую ничего, Олег. Ни любви, ни страха. Ни к тебе, ни к себе. Я пустая.
— Ты не пустая… — Он попытался приподняться, но скривился от боли. — Ты моя…
— Не называй меня так. Не смей. Я твоя только тогда, когда ты живой. И пока ты не научишься говорить правду, быть честным, пока ты не станешь кем-то, кого не страшно любить — я просто мать твоего ребёнка. Не жена. Не любовница. Не спасительница. А человек с диагнозом.
Она развернулась и вышла из палаты, не оборачиваясь. А он остался там, в тишине и белизне, с ранами на теле и впервые — с настоящей болью в сердце.
Он стоял в дверях, сутулый, чуть опираясь на трость. Бинты всё ещё покрывали левую сторону лица, правая рука была неестественно тонкой, как будто высохла. Но глаза… Глаза были живыми. Уставшими, но полными света. Он вернулся. На пороге её дома. Их дома.
Мадонна заметила его не сразу. Бросала вещи, хлопала шкафами, шептала что-то сама себе, пока Белла смотрела на неё с тревогой, не вмешиваясь. Слишком долго Донна жила на грани — на остриё эмоций, боли, страха, бессонных ночей. Она перестала есть, почти не спала, худела, шептала на ухо младенцу, что всё хорошо, что папа скоро придёт. Но не верила.
И тут… он.
— Донна… — его голос был хриплым, словно пророс сквозь ржавую проволоку.
Она застыла. Медленно повернулась. Глаза расширились, губы чуть раскрылись. Пару секунд — и будто ток прошёл по её телу. Всё в ней сломалось — и снова собралось.
— Олег… — шепнула она, и в следующую секунду рухнула на пол, подкашиваясь в коленях, словно её сердце не выдержало. Но руки потянулись к нему.
Он подбежал, насколько позволяли раны. Присел рядом, не думая о боли, лишь бы поймать её, удержать.
— Донна, я здесь… Я вернулся, милая, я живой…
— Это не сон? Не иллюзия?.. — она дрожала. — Я… я… тебя похоронила в голове, ненавидела, убивала, проклинала, любила, звала… Где ты был?! Где ты был, сука?! Я СХОЖУ С УМА, СЛЫШИШЬ?!
— Я знаю… — он прижал её к груди. — Прости. Прости меня, за всё, Донна…
— Я думала, ты бросил нас! А потом эта смс… — её голос срывался, губы дрожали. — Наш сын… он растёт без тебя, он не знал твоего запаха, не слышал твоего голоса! А я… я говорила ему, что ты герой, что ты живой. Но я сама себе не верила!
Он погладил её спутанные волосы, не в силах ответить. У него самого горло было в узле.
— Тихо… всё кончено. Я дома. Я с тобой. Я никому не позволю забрать вас.
Она подняла голову. Лицо в слезах, но в глазах — фанатичная решимость.
— Клянусь, если кто-то снова встанет между нами, я уничтожу всё. Понял? Я сожгу весь мир, даже если ты сам будешь стоять в огне.
Он усмехнулся сквозь боль, притягивая её к себе крепче.
— Тогда сгорим вместе, Донна. Я с тобой. До конца.
Иногда она замирала, будто её душа покидала тело на несколько минут. Сидела, свернувшись в кресле, молчала, не отвечала, не смотрела. А потом резко тянулась к нему, прижималась, словно боялась, что он исчезнет, как мираж. Губами касалась его плеча, шеи, лица, проверяла — живой ли. Жар от её ладоней сменялся леденящим взглядом.
— Донна... — Олег тихо трогал её запястья. — Что с тобой?
— Я не знаю… — прошептала она, опуская голову. — Иногда мне кажется, что тебя нет. Что я в аду. Что ты умер, а я просто ебанулась.
Она вскинула взгляд.
— А потом я чувствую тебя, твой запах, твоё дыхание… и мне становится страшно. Потому что я начинаю верить, что ты жив. А вдруг ты снова исчезнешь?
Он подошёл, присел перед ней на корточки, обнял её за бёдра.
— Я не исчезну. Я рядом.
— Ты уже исчезал. — Мадонна провела пальцами по его бинтам, по изуродованной шее. — Я тебя каждый день хоронила. Снова и снова. А теперь ты здесь, но я не могу принять это. Понимаешь? Я то ли мёртвая, то ли полусумасшедшая.
— Ты не сумасшедшая, Донна. Ты просто жива. Слишком жива после всего, что было.
Она вырвалась, вскочила, начала ходить по комнате.
— Иногда я не узнаю себя. Я была ледяной, беспощадной. А потом могла часами смотреть, как ребёнок дышит. Дышит! Считай, Олег. Один вдох, два вдоха. Если пропущу хоть один — вдруг он умрёт?
Её голос дрожал. — А иногда… мне хотелось исчезнуть вместе с тобой. Просто уйти. Потому что ничего не чувствовать — легче, чем это.
Он молча подошёл, прижал её к себе. Но она не ответила на объятие. Стояла, словно кукла. А через минуту — её руки судорожно обвили его шею. Она вцепилась в него, как в спасательный круг.
— Не отпускай меня, Олег. Даже если я кричу, выгоняю, швыряю в тебя вещи. Не верь мне. Веришь только тогда, когда я молчу и дрожу. Это значит, что я боюсь, но всё ещё жду, что ты останешься.
Он кивнул.
— Я понял, Донна. Я уже не уйду. Хоть с ума сходи — я с тобой. Всегда.
Мадонна долго стояла у дверного косяка, опершись лбом о холодное дерево. В её ладони — детская погремушка, маленькая, облупленная от времени. Подарок Беллы. Сердце билось быстро, но в голове — пустота.
Почти семь месяцев. Он ни разу не держал его на руках. Не видел. Не знал даже, как звучит его плач.
Она медленно открыла дверь в детскую. Там пахло молоком, чем-то тёплым, домашним и... пугающе новым. Рядом с кроваткой мирно сопел малыш — пухлый, румяный, с тёмными ресницами, длинными пальчиками. Он уже умел улыбаться во сне.
Мадонна села на край кровати, обняла колени и с минуту просто молчала. А потом громко сказала:
— Олег.
Пауза.
— Иди сюда. Я покажу тебе его.
Он появился в дверях почти сразу. Нерешительно, как будто входил в храм. Глаза затенены бинтами, щетина на щеках. Он побледнел. Словно боялся дышать.
— Это он? — хрипло спросил он, будто боялся услышать "нет".
Она кивнула.
— Его зовут Данте. Я... я выбрала имя в ту ночь, когда ты не вернулся. Хотела, чтобы он был сильным. Чтобы выжил.
Олег медленно подошёл. Встал у края кроватки, наклонился, смотрел молча, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Он... он похож на тебя. — тихо сказал он. — Лоб твой. И нос. А глаза — мои.
Он вдруг хрипло засмеялся. — Господи, он смотрит на меня так, будто уже что-то понял.
— Он многое понял, — тихо сказала Донна. — Он жил со мной, когда я теряла себя. Он слышал мои истерики, видел, как я сплю с ножом. Он знал, что я не была готова быть матерью. Но он ждал. Просто жил.
Она подошла ближе.
— Посмотри, он дышит. Один вдох, второй… всё как раньше. Только теперь — ты рядом.
Олег медленно протянул руки.
— Можно?..
Мадонна подняла Данте и положила ему в руки. Ребёнок немного повёл плечиком, фыркнул, но не заплакал. Он устроился у груди отца, как будто знал, что это правильно.
Олег не удержался — тихо всхлипнул. Слеза скатилась по щеке и упала прямо на крошечную ладошку.
— Привет, сын. Я — твой отец. И я здесь. Навсегда.