31
Здание на окраине Палермо, старый винный склад, переоборудованный под «офис» итальянской мафии. Мраморный пол, старинные люстры, запах старого дерева и дорогих сигар. За длинным столом сидели Рендалы: Валерио — в кожаном плаще, с зачесанными назад волосами, с сигаретой в пальцах, смотрел на Олега как на мясо. По правую руку от него — Габриэль, молчаливый и мрачный, с чётками в ладони. По левую — Анвар, лениво ковыряющий зубочисткой зубы. За спиной Валерио стоял охранник с автоматом наперевес. Ранэля не было.
— Ты храбрый, русский, — произнёс Валерио, глядя на Олега. — Или глупый?
— Мне кажется, вы путаете храбрость с равнодушием, — спокойно ответил Олег. Его лицо было каменным. Ни капли страха. Только холодный расчёт.
— Ты убил нашего отца, — вмешался Анвар, отрываясь от своих зубов. — Или, как говорят... твоя баба?
Олег хмыкнул.
— Ваш отец убил сам себя, когда начал резать собственных детей и продавать сестёр. Не строй из него мученика.
Габриэль ударил кулаком по столу.
— Заткнись.
— Нет, — спокойно ответил Олег. — Хотите убить — убейте. Но я не стану закрывать рот только потому, что вы решили поиграть в империю.
Валерио засмеялся. Громко, сухо, неестественно.
— Видишь, Габриэль, у него яйца крепче, чем у Ранэля. Именно поэтому я стал главой, а не наш «умный и добрый» братец.
— Ранэль... он бы нашёл способ договориться, — отстранённо бросил кто-то сзади.
— А я не договариваюсь с теми, кто трахает мою сестру. — Валерио встал. — Я их просто убиваю.
В этот момент всё произошло слишком быстро. Олег понял, что всё, что он сказал, было не услышано. И не нужно было. Они уже всё решили.
Резкий сигнал. Дверь сзади распахнулась. Автоматная очередь. Люди в масках ворвались в помещение. Перестрелка.
Олег успел выхватить пистолет, ранил одного из нападавших, упал за колонну, но слишком поздно — кто-то сзади ударил прикладом по затылку. В глазах потемнело.
— Живой он нам нужен, — донёсся голос Валерио, когда всё уже стихло. — Очень живой.
Последнее, что услышал Олег, перед тем как отключиться:
— Посмотрим, сколько стоит для неё его жизнь.
Прошёл месяц и неделя с тех пор, как Олег Шепс исчез.
Тридцать восемь дней без вестей. Тридцать восемь ночей без сна. За это время её тело стало тяжелее, живот — огромный, ребёнок будто всё знал и тоже злился.
Раннее утро. Москва, частная клиника. Белые стены родильной палаты будто слепили глаза. Мадонна кричала, изнывая от боли, но не просила о помощи. Она не хотела обезболивающее. Она не хотела ничего. Только, чтобы эта боль вытеснила другую — ту, что терзала её душу с момента исчезновения мужа.
— Не прикасайся ко мне! — вырвала руку у Беллы, когда та попыталась вытереть пот со лба. — Просто выйди нахуй отсюда, Белла! Я не хочу видеть никого!
— Донна, я… — начала та дрожащим голосом.
— Вон, блядь! — заорала Мадонна, на глазах — злые слёзы. — Он ушёл! Ты думаешь, я хочу, чтобы ты тут стояла и смотрела на меня как на ебанутую? Уходи!
Белла, еле сдерживая собственные слёзы, молча кивнула и вышла. Она знала — сейчас бесполезно что-либо говорить. Мадонна горела, будто в аду.
— Тужьтесь! — скомандовала врач.
Мадонна вцепилась в поручни кровати. Крик. Боль рвала её изнутри, будто что-то ломалось внутри неё окончательно. Но она не просила пощады.
— Мразь… — сквозь зубы прошипела она, пот катился по вискам. — Он даже не здесь… Он… он даже не знает, что его сын уже идёт в этот мир…
— Донна, дыши! — вновь врач.
— Пусть он сдохнет там, где есть! — выкрикнула она с истеричной яростью и из последних сил потужилась.
И тогда — первый крик.
Сын.
Мадонна не заплакала. Она просто уставилась в потолок, с открытым ртом, будто перестала дышать. Потом закрыла глаза.
— Поздравляю. Мальчик. Всё хорошо. Хотите подержать его?
— Нет, — выдохнула она. — Отнесите.
Она не могла. Не сейчас. Не так.
Каменная темнота сырого подвала. Железо впивалось в запястья Олега, кровь засохла на губе, где в последний раз ударили. Тело болело, но боль притупилась. Он не чувствовал её так остро, как чувство собственной беспомощности. Его держали здесь неделю. Без новостей. Без связи. Без надежды.
Дверь с грохотом распахнулась, и в камеру зашёл Анвар — в костюме, в шелковом галстуке, как будто пришёл не в застенок, а на деловую встречу.
— Ну здравствуй, зять. — Уголки его губ дёрнулись в усмешке, от которой хотелось вывернуть. — Хочешь новости из внешнего мира?
Олег вскинул голову, голос хрипел от жажды и долгого молчания:
— Где Донна?
— Она родила.
Тишина. Сердце Олега замерло. В груди кольнуло.
— Сын...?
— Мальчик, да. Крепкий. Красивый. Как ты. — Анвар подошёл ближе, склонился чуть вперёд. — И ты знаешь, что она сказала?
Олег смотрел на него, как на змею.
— Что?
— Что ненавидит тебя. Что ты — трусливый уёбок, сбежавший накануне родов. — Он сунул руку в карман и достал телефон. — Потому что я написал ей от твоего имени. Месяц назад. Прямо после того, как тебя взяли. "Не жди меня, я уехал. Я не люблю тебя. И больше не вернусь."
Он прочёл это медленно, с особой мерзкой интонацией.
— Ты... сука... — выдохнул Олег, его плечи дрожали от ярости.
Анвар не успел отступить — Олег рванулся вперёд, с треском выдирая цепь, вгрызающуюся в кожу. Металл заскрежетал, и в следующую секунду он повалил Анвара на пол, вдавливая его лицо в грязный бетон.
— ТЫ СУКА! — закричал Олег, кулаки сжимались, как когти зверя. — ТЫ ЕБАНАЯ ТВАРЬ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! ТЫ РАЗРУШИЛ ЕЙ ВСЁ!
Дверь с грохотом распахнулась, внутрь вбежали люди Валерио, повалили Олега на землю, коленями вжимая в пол. Он рычал, как зверь, глаза налиты кровью.
— Пусти, ублюдок! Она думает, что я её бросил! Она рожала одна, потому что ТЫ, СУКА, ЭТО НАПИСАЛ!
Анвар поднялся, вытирая кровь с губ. Сплюнул.
— Вот именно. А теперь ты понимаешь, что такое семья Рендалов. Ты любишь её? Страдай. Так будет честно. За отца. За кровь. За всё.
Мадонна сидела в тени плотных занавесок, с ребёнком на руках, но не смотрела на него. Грудь была укрыта тонким халатом, но малыш уже давно отпустил сосок и спал. Она не шевелилась. Как камень. Только слёзы стекали по щекам и капали на мягкий пушок его головы.
Белла вошла почти бесшумно, как всегда — осторожная, но уверенная. Она присела на край дивана, не отводя взгляда от подруги.
— Белла… мне кажется… я… не люблю этого ребёнка, — прошептала Мадонна, не поворачивая головы.
— Ты с ума сошла? — тихо, но резко. Белла вздрогнула от собственного голоса. — Донна, это твой сын.
— Он похож на него. Даже не унаследовал цвет моих глаз. Он чужой. Не знаю… как будто не мой. — Губы Мадонны дрожали. Она наконец посмотрела на Беллу. — Я не чувствую ничего, кроме пустоты. Ни злости, ни нежности. Только… холод. Внутри.
Белла подошла ближе, глядя в её потухшие глаза. Усталая. Полуразрушенная.
— Тебе не кажется, что тут что-то не чисто?
— Белла, не начинай, — отрезала она, но в голосе не было силы.
— Нет, ты послушай. Он оставил тебе всё. Всё, Донна. Дом в Подмосковье, квартиру в Милане, банковскую карту с доступом к миллионам, даже склад с оружием. Это его. Было. А теперь твоё. Он знал, что уйдёт. Знал, что ты будешь думать, будто он бросил. Но оставил тебе всё.
— Может, чтобы загладить вину. — Донна криво усмехнулась. — Олег не умеет любить, Белла. Я это поняла ещё тогда, когда он стоял с пистолетом над моим отцом и говорил мне «Стреляй». Это его стиль.
— Нет, — Белла встала, начала ходить по комнате, будто борясь с желанием вцепиться ей в плечи и встряхнуть. — Ты родила меньше двух месяцев назад, я понимаю. Ты разбита. Но не в этот раз. Я не отстану. Тебе не кажется странным, что он исчез, не оставив даже прощания? Что не вышел ни разу на связь? Что ты узнаёшь о его "уходе" только по сообщению?
Мадонна молчала. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала.
— Я тебя знаю, Донна. — Голос Беллы стал тихим, но твёрдым. — Ты могла бы стереть его с лица земли, если бы он и правда тебя предал. Но ты этого не сделала. Ты не уверена. Внутри тебя что-то шепчет, что он не мог так. Не мог просто уйти.
— А если мог? — прошептала Мадонна. — А если я ему настолько чужая, что он и сына видеть не захотел?
— Тогда зачем оставлять тебе всё? — Белла склонилась ближе. — Он знал, что ты будешь в аду. И хотел, чтобы ты выжила. Это не стиль предателя. Это стиль человека, у которого не было выбора.
Мадонна сжала зубы, прижала малыша крепче к груди и отвернулась.
Но в сердце впервые за долгие недели дрогнуло что-то... похожее на надежду. Или страх.