29
Пришли они в особняк. Ужин начался. Вся эта пафосная суета, застольные разговоры — пока всё было тихо, как перед бурей. Мадонна сидела, опираясь на стол, но ей было плохо — этот ёбаный токсикоз не давал нормально переварить даже воздух.
Она сжимала край стола, чтобы не выдать своего состояния, а в голове только одно — как бы не стошнило прямо здесь, на глазах у всей этой толпы.
Олег краем глаза заметил её бледность и слегка сжал руку под столом — мол, держись, я рядом. Но сам разговор с Людмилой, Александром и сёстрами — Доминикой, Валерией и Настасьей — шёл своим чередом. Все, кроме Александра, явно пытались через взгляды и тонкие уколы показать, что Мадонна здесь чужая, ненужная.
Мадонна стиснула зубы, пытаясь не выдать раздражение и усталость, хотя внутренне она готова была разнести этот весь фарс к чертям. «Токсикоз — и в таких условиях,» — думала она, борясь с волнением и болезненным чувством, что каждый взгляд — это испытание.
«Щас не разорваться, — прошептала себе она, — надо продержаться хоть до конца ужина.»
Внезапно живот дернуло резкой, непонятной болью — то ли схватка, то ли что-то ещё, но боль была настоящей и неприятной. Мадонна стиснула губы, пытаясь сдержаться, но уже не могла оставаться за столом.
— Извините, — тихо сказала она, поднимаясь со стула, — мне немного плохо, я… мне нужно немного отойти.
Все посмотрели на неё, но никто не стал мешать. Она прошла мимо столовой и направилась к своей комнате, сердце билось учащённо, а боль в животе не отпускала.
Олег бросил быстрый взгляд на остальных и встал с места, но никто не возражал — все были заняты своими разговорами, как будто её уход был обычным делом.
Мадонна закрыла дверь за собой, оперлась спиной и глубоко вздохнула, пытаясь унять болезненные толчки внутри. «Ну вот, — подумала она, — и куда я попала…»
Олег распахнул дверь резко, не терпя ни секунды промедления. Он знал — что бы она ни говорила за столом, если Донна встала и ушла, значит, дело серьёзное.
Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, обхватив живот обеими руками. Слёзы уже размывали тушь, губы дрожали, дыхание прерывистое.
— Киса... что такое? — голос его стал ниже, глуже, он подошёл и присел перед ней на корточки.
Она вскинула на него глаза, полные злости и обиды.
— Мне хуёво, Олег, блядь. И физически, и морально. А твои родственники со своими косыми взглядами — будто я им тут даром сралась.
Олег сжал челюсть.
— Я их сейчас провожу.
— Это твоя мама, ты не можешь её просто взять и… — она попыталась сдержать себя, но не успела договорить.
— Могу, Донна. Ради тебя — могу. Ради сына. Ты думаешь, мне в кайф сидеть там и слушать, как Валерия шепчется с Настасьей, поглядывая на твой живот? Думаешь, я не слышу, как Доминика спрашивает у Александра, уверен ли он, что ребёнок мой?
Он был зол. По-настоящему. Но она не успокоилась. Её всю трясло.
— Я просто… — выдохнула, — мне реально хуёво. Я не могу есть, у меня живот тянет, меня мутит, у меня от их голосов кровь из ушей идёт. Я… я не железная.
Он взял её за руку.
— Ты и не должна быть. Особенно сейчас. Ты в таком состоянии, что я бы сам на твоём месте убил кого-нибудь вилкой. Всё, лежи. Сейчас. Я сам скажу им. Ужин окончен.
— Не надо скандала, — пробормотала она, но голос был слабый.
— Да будет не скандал, а заявление. И пусть привыкают. Ты моя жена, мать моего ребёнка. И они либо учатся тебя уважать, либо забывают, где мы живём.
Он поцеловал её лоб, холодный от пота, и поднялся.
Мадонна осталась лежать, глядя в потолок, чувствуя, как внутри всё сжимается. Не от боли. От того, как бешено работали гормоны. И от того, что впервые за долгое время, кто-то встал за неё — без колебаний, без условий.
Олег вернулся в гостиную. Все ещё сидели за столом, но тишина уже не была дружеской. Настасья ковырялась вилкой в рыбе, Доминика смотрела в бокал с вином, Валерия театрально проверяла телефон. Людмила, как всегда, сидела с прямой спиной и недовольным выражением лица, будто всю жизнь прожила в музее аристократии и не знала, как расслабить челюсть. Александр один поднял глаза на брата.
— Донна себя плохо чувствует. Беременность — не экскурсия по Лувру, — коротко сказал Олег, прерывая неловкое молчание. — Ужин окончен.
— Ты хочешь нас выставить? — первая, конечно, подала голос Валерия, закатывая глаза. — Потому что ей чуть-чуть поплохело?
— Валерия, не начинай, — жёстко бросил он. — Я уже сказал. Ужин окончен.
— Ты серьёзно? — встала Доминика. — Она не может просто перетерпеть? Мы же не драконы, мы просто смотрим.
— Именно, вы только и делаете, что смотрите. Как на цирковую обезьяну.
— Олег, ты несёшь чушь, — вмешалась Людмила. — Мы всего лишь хотим убедиться, что эта женщина достойна быть в нашей семье.
— Поздно, мама, она уже в ней. И если вы не в состоянии относиться к моей жене с уважением, вы не входите в наш дом.
— Женой? — переспросила Настасья с ядовитой усмешкой. — Вот так, значит. А с нами ты даже это не обсудил. С мамой — не посоветовался.
— Потому что это моя жизнь, а не семейный совет директоров.
— Ты ослеп. Эта… эта итальянка тебя околдовала! — Людмила уже не сдерживалась, голос сорвался. — Посмотри на неё! Ни манер, ни воспитания, ни уважения к традициям!
— Но она уважает меня, мама. Чего я, кстати, не могу сказать о вас всех прямо сейчас.
Наступила минута тяжёлой тишины. Только Александр встал и тихо, без слов, положил салфетку на стол. Потом посмотрел на брата.
— Я пойду. И — я с тобой, если что.
Олег кивнул.
— Спасибо, Саша. Остальные — дверь там.
Людмила встала резко, со звоном отодвинув стул.
— Ты ещё пожалеешь об этом. Когда она сломает тебя. Когда ты поймёшь, что был лишь ступенью в её игре.
— Тогда ты будешь первая, кому я этого не скажу.
Он стоял у дверей и наблюдал, как они один за другим, фыркая, закатывая глаза и бросая раздражённые реплики, покидали дом.
Когда дверь закрылась, Олег опёрся лбом о косяк, глубоко выдохнул. Спина болела от напряжения. Вечер пошёл не по сценарию, но всё, что нужно было сделать, он сделал.
Он вернулся наверх. Донна спала, свернувшись калачиком, в футболке и мягких шортах. Подушка под животом, лицо уткнуто в одеяло. Но даже во сне глаза были чуть влажными.
Он сел рядом, осторожно убрал с её лба прядь волос.
— Я выгнал их, — прошептал, больше себе, чем ей. — Всё хорошо, киса. Никто не тронет тебя. Больше никогда.