24
На утро она проснулась с тяжестью в теле — будто всю ночь бежала от самой себя. Не сказав ни слова, босиком прошла в ванную, умылась ледяной водой, на автомате приняла противозачаточные. Без эмоций, без дрожи в руках — будто так и должно быть. Просто защита. От него. От себя. От всего.
Накинув на себя мягкий свитер и свободные брюки, она спустилась вниз на кухню. Волосы всё ещё были растрёпаны после ночи, но ей было всё равно.
На кухне пахло кофе и чем-то сладким. За столом, как ни странно, сидел Олег. В простом тёмном свитшоте, с чашкой в руках, с хмурым взглядом куда-то в точку.
Она подошла молча, налила себе воды, взяла кусочек хлеба, даже не сев.
— Утро, — сказала глухо, без взгляда.
Он поднял глаза.
— Ты нормально?
— А ты? — голос её был ровный, но с лёгким хрипом от не до конца проснувшихся связок.
— Я… — он замолчал. — Если бы мог всё исправить — сделал бы.
Она кивнула. Один раз. Без сарказма. Без надежды. Просто как будто услышала.
— Приятного, — сказала тихо и всё же села, сделав вид, что завтракает. Ей нужно было просто сидеть. Просто что-то делать. Чтобы не сойти с ума.
Олег отодвинул от себя чашку, тяжело вздохнул и сказал, не глядя прямо:
— Сегодня ужин с белорусской мафией.
Он сделал паузу, как будто выбирал слова. — Оденься нормально.
Мадонна подняла на него взгляд — ровный, почти стеклянный, но с едва заметной искрой упрямства.
— Тебе не нравится, как я одеваюсь?
Он встретился с её взглядом и чуть усмехнулся, но улыбка была безрадостной.
— Я обожаю твой стиль, ты же знаешь. Но… сегодня нужна классика.
Он провёл ладонью по затылку, будто у него чесалась совесть.
— Просто один вечер. Вечер без вызова.
Она откинулась на спинку стула, перекинула ногу на ногу и наклонила голову чуть вбок, как кошка перед прыжком.
— Приду голой. Это же классика.
Тон — холодно-ироничный, почти равнодушный, но глаза — дерзкие, живые.
Олег усмехнулся шире, выдохнул и провёл пальцами по щетине.
— Вот это уже ближе к той, за кого я когда-то сдох бы.
Она отвернулась к окну.
— Ты не умер. Хотя должен был.
И всё снова стихло. Только тиканье часов и аромат кофе между ними.
Она вышла из спальни чуть медленнее, чем обычно, будто шаги отдавались эхом в её собственных мыслях. Платье — молочного цвета, миди, по фигуре. Лёгкое, скользкое, как второе дыхание. Оно подчёркивало изгибы, которых почти не осталось. На ногах — босоножки, тонкие ремешки, будто невидимая паутина.
Олег обернулся, откинувшись на спинку кресла. На секунду — будто проглотил воздух. Красиво. Но неестественно. Не она.
— Красиво… — пробормотал он, но она сразу отвернулась к зеркалу.
— Мне некомфортно в этом, — выдохнула Мадонна и сжала руки в замок.
— Почему? — спросил он спокойно, но с ноткой напряжения.
Она молчала пару секунд. Потом медленно, почти шепотом:
— Я вешу сорок килограммов, Олег.
Она провела ладонями по бёдрам, по бокам, по животу.
— Это не платье… это как тонкая пелена на костях. Всё слишком видно.
Мадонна вдохнула поглубже, но даже в этом было усилие.
— Мне... страшно смотреть в зеркало. Я выгляжу как мёртвая.
Он подошёл ближе, почти не слышно. Хотел что-то сказать — что она всё ещё красива, что всё поправимо, что она не одна. Но слова застряли где-то между его горлом и сердцем.
— Ты выглядишь, как огонь, который забыли потушить, — сказал он глухо. — Обжигаешь, но не живёшь.
Она лишь усмехнулась, не оборачиваясь.
— А что ты ожидал? Что я забуду? Перестану гнить изнутри?
Тишина повисла, густая. Она одёрнула платье, будто хотела сбросить кожу. Но пошла. Всё равно пошла. Только плечи были такими острыми, будто могли порезать воздух.
Белая короткая норковая шуба ложилась на плечи, будто снег, только тёплый. Под ней — то самое платье, скользкое, молочного цвета, обнимающее тело так, будто сама ткань не хотела отпускать. На губах — алый, вызывающий, как рана, как вызов. Высокий пучок — чёткий, идеальный, в стиле Памелы Андерсон: дерзость и глянец. Каждый её шаг звучал как "плевать", а каждый взгляд — как "умри, если не выдержишь".
Она вышла к машине — чёрный "Мерседес" Олега блестел, как упрямый демон. Водитель открыл дверь, она молча кивнула и опустилась на мягкое сиденье, перекрестив ноги.
Пальцы с алым маникюром дрожали чуть-чуть, когда она достала сигарету из тонкого футляра. Закурила. Первый вдох — как плевок себе в душу. Она ненавидела запах дыма. Всегда. Но сейчас ей было… пофиг.
— Что, слишком гламурно для похорон совести? — пробормотала она в зеркало заднего вида, усмехнувшись сама себе.
Сигарета тлела в руке. Алый рот — как предупреждение. Этот огонь в ней не умер. Он стал чёрным.
Когда она в последний раз начала курить? Ах да. Когда сбежала. От него. От всего. Сигарета тогда была как броня. Он тоже курил — дурацкая, мерзкая привычка. Запах его кожи, смешанный с никотином и кожаной курткой. Привычка, которую она осуждала. Которую потом копировала.
Мерседес тронулся. Она выдохнула дым в окно. На миг — ничего, кроме её дыхания и шороха шин.
— Олег, — прошептала она, не зная, слышит ли он где-то или чувствует. — Мы оба прогнили. Только ты — изнутри, а я — снаружи.
— Я люблю тебя, — просто сказал Олег, не отрывая взгляда от дороги. Глаза сосредоточены, руки уверенно держат руль, но голос — будто сдавленный, будто он решился это сказать после сотни внутренних драк с собой.
Секунду — тишина. Только шины шумят по мокрому асфальту, и глухо играет радио где-то на фоне.
— Я тоже, — ответила она, так спокойно, что это прозвучало почти как: "На улице, кажется, дождь".
Голос ровный. Ни дрожи, ни паузы, ни взгляда в его сторону. Только её пальцы чуть сильнее сжали подлокотник, и всё. Седативы держали её чувства на привязи, как собак — не давая ни взвыть, ни рвануться вперёд. Она будто говорила не сама — говорил её автоматический голос, сухой, вежливый, бесцветный.
Он резко перевёл взгляд на неё — на секунду, миг. Её лицо спокойно, будто каменное. Глаза смотрят вперёд, ресницы чуть подрагивают от ветра, дующего из окна.
— Ты как будто не со мной, — тихо сказал он. — Как будто из-за стекла разговариваешь.
— А я и не с тобой, Олег, — мягко, но в этом было что-то пугающе безразличное. — Я всё ещё там, в той комнате, где ты поставил меня перед выбором, где я нажала на курок. Я просто не вернулась.
Он крепче сжал руль. Хрустнули пальцы.
— Ты жива, — выдохнул он.
— Не совсем, — так же просто. — Не на сто процентов. Мне кажется, процентов на тридцать. Остальное — таблетки и память.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Просто включил поворотник и свернул с трассы на закрытую загородную дорогу.
Машина летела сквозь ночь. А внутри — двое, слишком живые, чтобы умереть, и слишком мёртвые, чтобы по-настоящему любить.