22
На утро его уже не было.
Кровать рядом остыла, как будто и не грелась вовсе. Как будто всё, что было ночью — ей просто приснилось. Мадонна открыла глаза в тусклом свете рассвета, пустым взглядом уставившись в потолок. В груди ничего. Ни холода. Ни жара. Ни боли. Просто пустота.
Она медленно села, вытащила из ящика крошечный флакон, дрожащими пальцами проглотила таблетку, запив водой из бутылки на тумбочке. Седатив под языком таял быстро, и будто обволакивал плотным ватным туманом изнутри. Становилось легче — точнее, никак. А именно это было нужно.
Встала.
Медленно, с трудом. Тело ломило. В голове шум.
Она направилась в душ, включила холодную воду, и стояла под ней, пока кожа не стала синюшной.
Когда вышла — закуталась в большое полотенце, села на край ванны и просто смотрела в пол. Минут десять. А может и больше. Потом натянула простую серую спортивку — свободную, чужую, как всё вокруг. Волосы затянула в низкий пучок. Без макияжа. Он был бы просто кощунством на этом лице: с синяками под глазами, выщелоченной кожей, пустыми скулами.
— Доброе утро, Мадонна, — раздалось мягко, с почтительной улыбкой. Это была домработница — женщина лет сорока, аккуратная, в чистом переднике. — Ваш завтрак.
На столе — блинчики с кремом, свежие ягоды, сок, кофе. Всё красиво, идеально.
И всё не лезло.
Она села за стол.
Просто чтобы не стоять.
— Вам что-то другое приготовить?
— Нет, — тихо, почти не слышно. — Всё нормально.
Она взяла вилку, повертела её в пальцах. Не притронулась.
— Ты похудела, — вдруг сказал знакомый голос.
Сердце дёрнулось.
Олег сидел в дальнем углу стола, в тени, как будто растворённый в интерьере. Только теперь она заметила его. Он был в чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, волосы мокрые, наверное, после тренировки или душа. На лице — камень. Ни улыбки. Ни агрессии. Только пристальный взгляд.
— На сколько ты скинула? Килограммов семь? Восемь? — он изучал её, как врач изучает рентген.
— Я не считала.
— А таблетки ты считаешь?
Мадонна вздрогнула.
Не ответила.
— Думала, не увижу, да? — он бросил на стол крошечный флакон. Её флакон.
— Не твоё дело.
— Всё моё дело, — резко. Он встал. Подошёл к ней.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты их просила в больнице? Думаешь, я не проверяю, чем ты пичкаешь себя? — Он почти навис над ней.
— Ты не имеешь права, — она встала, пытаясь сохранить хоть какую-то стойкость.
— Я имею. После всего — имею. — Он смотрел в упор. — Ты хочешь снова сдохнуть? Скажи. Я помогу.
Она стиснула зубы.
— Я просто хочу не чувствовать.
— Не получится, — Олег вздохнул, шагнул ближе. — Ты жива. И ты, чёрт возьми, всегда всё чувствовала сильнее всех.
Мадонна отвернулась. Глаза заслезились. Не от боли. От злости.
— Я мертва, Олег. Слышишь? Мёртвая. Не трогай меня.
Он подошёл вплотную, схватил за запястье — осторожно, но крепко.
— Тогда почему твоя рука ещё тёплая, а?
Она вырвалась.
— Потому что я не успела. А жаль.
Он зарычал. Настояще, глухо.
— Прекрати.
Но она уже развернулась и вышла из кухни.
Пока не рухнет. Пока снова не спрячется в свои стены.
Пока снова не проглотит таблетку.
Пока он опять не вернётся.
Сад был залит тёплым, ленивым солнцем. Летний ветер трепал ветви олив и хвойных деревьев, в воздухе пахло лавандой, пылью и чем-то по-домашнему печальным.
Она сидела на качеле, которая скрипела при каждом мягком покачивании. Под ногами босыми — мягкий плед, а рядом на траве пустая чашка с остатками чая. Голова её упала на плечо, волосы растрепались, будто в детстве. Уснула.
Он вышел из особняка случайно — проверить, где она, и почувствовал, что ей не в комнате. Что-то внутри дернуло, как всегда. И он нашёл её вот так — на качеле, беззащитную, уставшую, в серой футболке и трикотажных штанах, в которых она теперь пряталась от всего мира.
Олег остановился на крыльце. Смотрел. Долго.
Слишком долго.
Сердце кольнуло — до злости.
«Вот ты сидишь тут, спишь, как будто всё это не с тобой. Как будто не ты разбила мне к чёрту всё внутри. Как будто не ты держала пистолет у виска. Как будто не я выносил тебя на руках, в крови, с твоими последними словами в голове...»
Он сжал челюсть.
Ему хотелось… дотронуться. Погладить по щеке.
Сказать что-нибудь. Или просто сесть рядом.
Но он не шевелился. Только глядел. Как будто боялся — как будто честно боялся — что если сейчас подойдёт, если дотронется, она исчезнет. Исчезнет окончательно. Как тогда. Как в Штатах. Как в те шесть лет, когда она была мёртвой.
— Ты... не человек, — прошептал он почти беззвучно, — ты… наказание.
Её веки дёрнулись, но она не проснулась.
Он приблизился. Осторожно. На цыпочках.
Сел рядом на край качели, так, чтобы не разбудить.
Смотрел на её лицо. На ресницы, тень под скулами, тонкую синеву под глазами.
На татуировку с бабочкой на шее, и — чёрт возьми — эту чёртову цепочку с инициалами SH, которую она всё ещё носила.
«Если бы ты хоть раз попросила… хоть что-то, я бы снова отдал всё, понял бы, простил бы, лег бы к твоим ногам… — он шумно выдохнул. — Но ты молчишь. Снова. И я снова не знаю, как тебя вернуть».
Он поднял руку, повис в сантиметре от её щеки, но не дотронулся. Сжал пальцы в кулак.
— Просыпайся, Мадонна… пожалуйста… — шепнул. Но она не услышала.
Он остался рядом.
До самого вечера.
Ни слова. Ни движения. Только дыхание. И скрип качели под тяжестью их вины.
Качеля резко заскрипела.
Олег сдёрнул взгляд с травы и посмотрел на неё — она зашевелилась, мелко, резко, будто поперхнулась воздухом. Щёки побледнели, губы посерели.
— Мадонна?.. — тихо, в непонимании.
Она не открывала глаз, но грудная клетка вздымалась всё реже и судорожнее. Пальцы дрожали, а затем начали подрагивать, как при судороге.
— Эй… эй, чёрт, нет, нет… — он рванулся к ней, схватив за плечи.
— Мадонна! Открой глаза! — уже громче. — Ты слышишь меня?!
Её лицо стало совсем бледным. Она не реагировала.
Он сразу понял.
Передоз. Таблетки. Опять. Седатив.
Он выхватил из кармана нож, разрезал горловину футболки, приоткрыл ей рот — она почти не дышала.
— Блядь! — заорал он в сад, надеясь, что его услышат. — Врача! Сейчас же!
Руки дрожали, но двигались быстро — он перевернул её набок, проследил, чтобы язык не запал, начал делать всё, что когда-то учили: лёгкие постукивания по спине, освободить дыхательные пути.
Она хрипела, тонко, будто из-под воды.
Он зажал ей нос, резко вдохнул ей в рот. Один. Второй.
Потом снова — руки сдавили грудную клетку.
— Не смей умирать, слышишь, сука? Не смей! — ярость смешалась с паникой, и глаза его были уже на мокром месте. — Ты хотела этого?! Вот так просто? Сдохнуть на качелях, чтобы я нашёл тебя, как куклу?! Ну же!..
Она закашлялась.
Олег сжал её лицо в ладонях, едва не выронив от облегчения.
— Да, вот так, дыши… дыши… — он обхватил её затылок, прижал к себе, осторожно, будто боялся её снова потерять. — Придурочная… блядь, зачем ты это делаешь… зачем…
Мадонна открыла глаза на секунду — мутные, тяжёлые, стеклянные. Она не понимала, где находится, но узнала его.
— Оле...г…
— Тихо. Не говори.
Он сгреб её в руки, прижал к себе. Гладил по затылку. По спине. По тонкой, дрожащей от жара шее.
— Ты живёшь. Поняла? Ты, чёртова, живёшь. Пока я дышу — ты тоже.
Домработница прибежала с охраной и врачом.
Он не отпускал её.
Пока не убедился, что она снова дышит ровно.
Пока не перестала трястись.
Он молчал, когда медики вводили ей антидот. Молчал, когда её отнесли в комнату.
Но когда остался один — ударил кулаком по стене.
— Почему ты, блядь, не просишь меня остаться…
Шепталось в тишину, тихо, злобно, больно.