21
Он сидел на краю кровати, сутулый, сжав кулаки до хруста. На лице — обида, злость, стальные линии надбровий, напряжённая челюсть. Взгляд — отстранённый, будто он смотрел сквозь стены, сквозь время, в те недели, когда она ещё лежала рядом с ним, закутанная в его рубашку, с засосом на шее и улыбкой во сне.
Он помнил всё.
Каждую деталь.
Каждую её привычку.
Каждую чёртову фразу, которой она могла довести его до белого каления…
И которой могла разрушить его изнутри.
Он закрыл глаза и опустил голову.
«Ну же, детка, просто скажи, что ты сожалеешь… Просто скажи "прости" — и я вернусь. К тебе. Как раньше. Всё, как раньше…»
Но этого не было. Не будет. Ни сейчас, ни завтра. Она молчала. Она ничего не чувствовала. Не злилась. Не обижалась. Просто была… пустая.
Он встал, резко, с силой оттолкнув стул, разбив его об пол. Его злило всё: звук своих собственных шагов, свет, её тишина, её равнодушие, её отсутствие в нём, несмотря на то, что она рядом. Живая. Живая и холодная, как мрамор.
Он прошёлся по комнате. Пнул тумбочку. Вздохнул. Уперся ладонями в подоконник и сжал его, будто пытался выжать из дерева ответы.
«Я же хотел всё вернуть… Я же просто хотел, чтобы она снова смотрела на меня так, будто я — её мир. Почему, чёрт возьми, это стало невозможным?»
Он в одиночку винил её, её упрямство, её обиды.
Но глубже…
Он винил себя.
Вспомнил, как кричал. Как толкал. Как схватил её тогда в том доме, как вел себя, как враг, не как тот, кто держал её за талию, пока она смеялась, разрисовывая ему грудь фломастерами, сидя на нём верхом.
И с этой болью в груди он шепнул сам себе в грудь:
— Дура… Я бы тебе и небо спустил… просто скажи это первое чёртово "прости"...
Он провёл рукой по лицу, сморщился от усталости. Он не спал вторую ночь.
Мадонна была в особняке. Физически — рядом. Но он уже не мог до неё дотянуться. И это сводило его с ума. Потому что… он был зол. Да. Он выглядел хладнокровным. Но на самом деле — он был слабым. От того, что любил.
Он снова сел на кровать, глядя на дверь её комнаты.
Ничего не говорил. Просто сидел.
Вдруг она выйдет.
Вдруг скажет это.
И он сможет снова сойти с ума, но уже — с ней.
Каждую ночь, ровно в 02:17, из-за двери спальни, где держали Мадонну — теперь уже «официально» Шепс, — раздавались глухие удары.
Грохот.
Сначала тихий. Потом всё громче.
А потом — истерика.
Олег сидел в кресле в холле, с бокалом, в который он так и не налил виски. Просто держал в руке, мёртвой хваткой. Лёгкая дрожь от внутреннего напряжения — будто пальцы хотели разжаться и разбить бокал о пол, но упрямо держались.
Он слышал, как она снова опрокинула стул.
Слышал, как стекло разбилось о пол.
Слышал, как она кричит что-то бессвязное — то на итальянском, то по-русски, вырываясь за пределы смысла:
— "Отстаньте! Ненавижу! Дайте мне умереть!"
Он сжал зубы.
Виски всё-таки плеснул — и осушил залпом.
«Снова…» — мысленно выдохнул он.
«Каждую ночь. Чёрт бы тебя побрал, Мадонна…»
Он хотел встать. Пойти. Разбить замок, обнять её, вжаться в неё лбом, зашептать:
«Я здесь. Всё кончено. Прости меня. Прости нас» — но не смог.
Гордость. Его поганая гордость.
И злость, которую он сам себе навязал.
А за дверью — она.
Мадонна сидела на полу, вся в осколках и пыли.
Колени были ободраны. Вены на шее набухшие.
Вся в слезах, но не из глаз. Где-то внутри.
В ладони — две крошечные таблетки.
Седатив. Тот самый, что она выпросила в больнице, когда рана от пули ещё кровоточила. Ей никто не отказывал тогда — ведь она «жертва».
Они были её единственной тишиной.
Она глотала их всухую.
Никакой воды. Только горечь на языке и безразличие в груди.
Олег думал, что она мертва внутри.
Думал, что она — пустая.
Что ему уже ничего не светит.
Что она «ничего не чувствует».
А правда была в том, что она чувствовала всё сразу — просто подавляла это.
Иначе бы не выжила.
Она рыдала, поджав ноги, обняв себя, раскачиваясь из стороны в сторону. Голова болела. Всё тело звенело. От ненависти. От стыда. От любви, которую приходилось хоронить каждую чёртову ночь.
— "Я его люблю… Я его ненавижу… Он меня сломал… Но почему мне хочется его рук…" — шептала она, еле слышно, сама себе, будто надеясь, что шёпот станет слабее с каждой ночью.
Но не становилось.
А он сидел в холле, за стеной, и знал — слышал — как она разваливается.
Как рушит сама себя.
Он слышал это всё.
Но не мог открыть дверь.
Не мог сказать, что тоже умирает.
Что скучает.
Что каждый её крик вонзается в него, будто вбивают гвозди в собственные кости.
Потому что он Шепс.
А она — Рендал.
И они оба — как мина под сердцем друг друга.
Он закрыл глаза. Сжал пальцы. Выдохнул, почти со злостью.
— Ну же, детка. Просто извинись. Просто скажи это. Просто дай мне хотя бы слово...
А в её комнате, за стенкой, всё стихло.
Седатив сработал.
Вновь.
Ночь была чернильно-чёрной. Ни лунного света, ни шума. Но что-то будто вырвало его из сна. Не тревога, не звук, даже не сон. Просто — необходимость. Грудь сдавило, и тело само сорвалось с кровати, как по команде.
Олег встал, не надевая рубашку, босиком, с напряжением в челюсти. Коридор был тёмный, только слабо горела лампа под потолком, отбрасывая длинные, болезненные тени. Он не стучал. Он просто вошёл.
И увидел её.
Мадонна стояла, ссутулившись, бледная, босая, в тонкой белой футболке, пропитанной потом и кровью. Рука дрожала, сжата в кулак, а между пальцев уже просачивалась алым. Она прижимала к ране какой-то обрывок ткани — то ли сорванная наволочка, то ли край рубашки.
На полу — лезвие от канцелярского ножа, промокшее кровью.
Воздух стал вязким. Олег застыл в дверях.
— Ты... — он сделал шаг, потом второй, прищурился. — Что ты наделала?
— Уходи, — хрипло выдохнула она, не глядя.
Голос дрожал. Паника в голосе была глухая, как будто в ней умерли все эмоции, кроме боли.
— Всё хорошо... Я просто... — она покачнулась, как марионетка с обрезанными нитями.
Олег резко подскочил.
Он подхватил её за талию, не церемонясь, крепко, резко.
— Где кровь? Дай руку, чёрт тебя побери! — прошипел он, глаза налились холодной яростью.
— Не трогай! — взвизгнула она и дёрнулась, но у неё не хватило сил.
— Тварь упрямая, — зарычал он, и вывернул её запястье, увидев глубокий, рваный порез. Кровь уже стекала до локтя.
— Ты с ума сошла?! Это что, способ вернуть моё внимание, да?! — Он будто бы злился, но внутри него всё обрушилось.
Страх. Ненависть к себе. Бессилие.
Он знал эти раны. Знал, как они могут закончиться.
— Я не хотела... — выдохнула она, откинувшись головой к его груди.
— Ты врёшь.
— Я просто устала, Олег... Я больше не могу...
В его горле всё сжалось.
Он молчал.
Он знал, что не может обнять её — потому что в этом доме он сам стал её клеткой.
Он знал, что виноват.
Но стиснул зубы. Он — не слабак. Он — Шепс.
Он вытащил платок из кармана и крепко зажал её руку, склонившись, пока она бледнела.
— Дави. Не отпускай. Я сейчас принесу аптечку, понялa? — приказал он, не глядя ей в глаза.
— Я всё равно не хотела жить.
— Молчать, Мадонна. Не смей говорить такую чушь.
Он выпрямился. Глаза его были стальные.
Он не мог позволить себе показать, как его сейчас трясёт внутри.
Он хотел её убить.
Он хотел её спасти.
Он хотел лечь рядом и сдохнуть вместе.
Он вышел из комнаты. Через две минуты вернулся с аптечкой. На полу валялись следы её крови. Он опустился на колени перед ней.
Начал обрабатывать рану. Жёстко.
— Будет жечь. Привыкай. Ты хотела боли — получи.
— Тебе же плевать.
— Ты до сих пор ничего не поняла?
Он поднял глаза.
В них не было нежности.
Но в них была правда. Угрожающая, как буря.
— Если бы мне было плевать, ты бы уже давно умерла, Мадонна. Но ты моя. Хоть разорвись пополам, я не позволю тебе исчезнуть. Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца жизни.
Она ничего не ответила.
Он аккуратно перебинтовал руку.
Она была тёплой. Живой.
Этой ночью они не сказали больше ни слова.
Он остался сидеть на полу, у её кровати, глядя в пустоту.
Она лежала, отвернувшись, с опухшими глазами, и снова выпила две таблетки из заначки под подушкой.
Слабость. Не примирение.
Но они оба были на грани.
И это был единственный язык, на котором они ещё умели говорить.
Она лежала, спиной к двери, поджав под себя забинтованную руку. Одеяло почти сползло, тело ломило от холода, от усталости, от срывов. Она снова не плакала. Не могла. Просто лежала, глядя в темноту, в которой растворялись мысли — тяжёлые, вязкие, липкие, как деготь.
И вдруг — матрас прогнулся.
Словно тень, он лёг рядом.
Без слов. Без предупреждения.
Просто тяжело выдохнул и положил руку на подушку, между ними.
Он дрожал. Она это почувствовала сразу.
И сердце её тоже дёрнулось. Не от нежности — от какой-то необъяснимой, острой опасности.
Он был слишком близко.
Слишком тёплый.
Слишком живой.
Мадонна не шевельнулась.
— Ты чего?.. — прошептала она, не узнавая свой голос. Он был хриплым, стеклянным.
— Заткнись, — выдохнул он ей в затылок. — Просто заткнись, пока я...
Он сжал простыню в кулаке. Слишком сильно. Так, будто пытался в неё вбить весь этот яд, что разрывал изнутри.
Он хотел кричать.
Он хотел врезать кулаком в стену.
Он хотел перевернуть её, схватить за горло, прошипеть, как она посмела, как она посмела уйти, исчезнуть, стрелять в себя, притвориться мёртвой.
Но он просто лежал.
— Ты знала, да? — тихо. Шепотом. — Что если я тебя найду...
— Что? — еле слышно.
— Что я не смогу тебя убить.
Он зарычал. Почти неслышно. Почти сам себе.
— Ты, сука, знала.
Он подался ближе. Его дыхание стало горячим, прерывистым, как будто он всё ещё не понимал, целует ли он её сейчас или душит.
— Олег... — сдавленно.
— Молчи, пока я не сделал того, за что ты начнёшь меня ненавидеть сильнее, чем когда-либо.
Но она уже чувствовала, как его пальцы дрожат рядом с её лицом.
Он коснулся еле-еле.
Не губами — виском.
Просто приложился к ней, лбом к затылку, будто умолял молчаливо: дай мне эту минуту, дай мне забыть, что я зверь.
— Ты даже не представляешь, — выдохнул он, — насколько мне сейчас хочется тебя разорвать...
— Сделай это, — выдохнула она. — Я давно умерла.
Он сжал кулаки.
— Заткнись, Мадонна. Просто... заткнись.
Он не хотел слышать её боль.
Он не хотел видеть её пустые глаза.
Он хотел назад её — живую, колючую, с бешеным огнём в груди.
А не эту... тень.
Он обхватил её, резко, жёстко, всем телом.
Не нежно — будто она могла исчезнуть, если он ослабит хватку.
Она позволила.
И внутри, в этой странной, горькой близости, оба дрожали.
Он — от ярости, от страха, от бессилия.
Она — от того, что снова рядом.
И это хуже, чем боль.
— Я убью любого, кто к тебе прикоснётся. Даже тебя, поняла? — прошептал он.
— Поздно, — хрипло ответила она. — Я уже прикасалась.
Тишина.
И эта ночь — она не была про прощение.
Она была про выживание.