20
Кровь на его руках не смывалась даже водой. Не отмывалась. Ни на коже, ни в груди.
Она лежала на заднем сиденье машины — бледная, сломанная, безжизненно тихая. Белая простыня, наскоро намотанная на её тело, уже пропиталась красным пятном. Её грудь едва поднималась. Лишь слабый, болезненный хрип говорил, что она ещё здесь. Что где-то внутри этой девочки с пулей под рёбрами всё ещё билось сердце. Сердце, которое он когда-то держал в кулаке, а теперь почти раздавил.
Он мчался, будто сам дьявол гнался за ним. В голове гудело, словно ревели двигатели самолётов. В груди — пепел.
— Держись. Донна. Прошу тебя… держись, — бормотал он, снова и снова бросая взгляд в зеркало заднего вида, в её лицо. — Я не просил тебя стрелять, блядь… Ты же могла просто уйти! Просто послать! Но нет… ты, сука, всегда с огнём в руках…
Он бил ладонью по рулю. Один раз. Второй. Но ехал. Не останавливался.
---
До больницы было десять минут. Он заехал через чёрный ход. Без мигалок, без регистрации. Одна из его людей — Ева, девушка-медик, давно уже ждала на месте.
— Что с ней?! — крикнула она, подбегая.
— Пуля ниже сердца. Выживет?
— Зависит. От того, насколько она хочет жить.
— Она выживет, — сквозь зубы прорычал Олег. — Потому что если она умрёт, я сожгу весь этот ёбаный город.
---
Позже. Больничная палата. Молчание. Аппараты пищат. Капельницы капают. Донна — Мадонна — Луна — лежит без движения. Пепельно-бледная, с лёгкой повязкой на груди. Волосы сбились на подушке. Рядом на тумбочке — золотая цепочка SH. И браслет Cartier.
Олег сидит в тени, сгорбленный, с вытертым лицом. Он не ушёл ни на минуту. Его пиджак валяется на полу. Белая рубашка в пятнах крови. Его руки — безвольно висят между колен.
Он отпустил её братьев. Не потому что простил. А потому что не мог больше смотреть на них. Каждый из них — часть её боли. Они были свидетелями. А он хотел стереть всё. Всех. Но вместо этого — увёз её.
— Ты дура. — Его голос тихий, осипший. — Такая, сука, упрямая…
Он прикрыл глаза. — Но ты моя.
Всё остальное — позже.
Пахло больницей. Чистым бельём, антисептиком и смертью. Легко и мерзко одновременно. Луна — или уже снова Мадонна? — резко открыла глаза, вскинувшись на подушке, как после ночного кошмара. Грудь пронзила боль, дикая, режущая, будто внутри неё сидела пуля и напоминала: ты пыталась умереть. И не смогла.
Она огляделась — стерильные стены, тусклый свет, капельница, и его тень в углу. Он сидел на стуле, локти на коленях, вглядываясь в неё так, будто боялся моргнуть и снова её потерять.
Она сразу дёрнулась.
— Не подходи ко мне! — голос сорвался с хрипом, но громко. Глаза — паника и ярость в одном флаконе. — Ублюдок! Где я?! Где мой паспорт?! Где Ранэль?!
— Ты жива. Всё, что тебе надо знать, — спокойно сказал он, поднимаясь.
— Не трогай меня! — Она сдёргивала с руки капельницу, отрывала провода, пыталась подняться, но тело не слушалось. Она рухнула обратно, схватившись за повязку. Боль перехватила дыхание.
Олег подошёл на шаг ближе, и она зашипела:
— Уйди! Ты хотел этого, да? Чтоб я умерла? Стреляла себе в грудь — и чтоб ты больше не парился? Чтоб заткнулась раз и навсегда?
— Нет. — Его голос был тихим, но ледяным. — Я хотел, чтобы ты осталась. Но, как всегда, ты выбрала пули.
— Потому что с тобой нельзя дышать! Ты пожираешь изнутри, Шепс! — она выдохнула дрожащим голосом. — Я хотела… просто хотела исчезнуть… ты меня загнал.
Он подошёл вплотную к её кровати. Она попыталась отползти, зацепившись за простыню, но он не тронул её. Только посмотрел.
— Ты стреляешь — я вытаскиваю пулю. Ты сбегаешь — я нахожу. Ты кричишь, плюёшься, рвёшься на свободу… но ты моя, Донна. И я никогда не отпущу.
— Заткнись! — прошипела она сквозь слёзы. — Ты не имеешь на меня права! Не после всего… Не после ребёнка. Не после того как…
Он побледнел.
— Какого ребёнка?
Её глаза замерли. Она поняла, что вырвалось. Слишком поздно.
— Ты… не знал… — она прошептала. — Господи…
Она отвернулась, боль пронзила не грудь — живот, душу, память.
Он медленно сел обратно, как будто с него сбросили тонну.
— Когда?
— Тогда. До… всего. Я даже не успела понять. Только Ранэль знал. Я потеряла его. На второй неделе. Потому что ты…
Она зажала рот рукой.
Олег медленно провёл ладонью по лицу, сел на край кровати и опустил голову.
— Я бы… — он не договорил. — Донна. Я бы не позволил…
— Знаю. Именно поэтому не сказала.
Они замолчали. Только шум капельницы и гул сердца в ушах.
— Можешь убить меня, если хочешь. — Её голос стал ровным. — Но я больше не твоя.
Он поднял взгляд. Медленно. Холодно. Глубоко.
— Посмотрим.
Он не сказал ни слова, когда они ехали. Только давил на газ, как будто хотел, чтобы машина взмыла в воздух и разбилась где-то посреди трассы. В салоне стояла тишина, лишь мотор гудел, и ветер бил в окна, как пули. Она не задавала вопросов. Не просила объяснений. Просто смотрела в окно, и даже не моргала. Лицо было мраморным, будто её уже нет.
Особняк Шепсов встретил их мраком и гулом тяжёлых дверей. Всё та же архитектура из мрамора, стекла и тени. Всё тот же запах дорогих сигар и крови.
Он вытащил её из машины, схватив за руку крепко, как за аркан. Она не сопротивлялась. Просто шла. Безвольно. Как тело без души.
— Внутрь. — холодно бросил он, заталкивая её в холл. — И попробуй только сбежать ещё раз — на сей раз я не стану вытаскивать пулю. Оставлю так. Пусть гниёт в тебе.
Она не ответила. Только шагнула дальше, будто и не слышала. Он прошёл за ней, обогнал, толкнул дверь в одну из дальних комнат — ту, где всё было обставлено для неё. Только не по её вкусу, а по его: минимализм, доминирующий серый, ни одной личной вещи.
— Твоя новая клетка. Привыкай, Мадонна. Или как там тебя теперь? Луна? — он усмехнулся ядом. — Забавно. Луна Шепс звучит как имя покойницы. Хотя, возможно, ты ею и стала.
Он бросил на стол паспорт. Настоящий. Красный, плотный, без фальши.
Мадонна Шепс. 25 лет.
Он его восстановил. Без разрешения. Без её воли. Он забрал её личность назад. Он вернул всё — кроме свободы.
— Сожги свой фальшивый. Этот теперь твой единственный. — Он подошёл ближе, взял её за подбородок, грубо, сильно, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты больше не Луна. И не Рендал. Ты Шепс. Моя. По паспорту. По крови. По всему, что ты теперь ненавидишь.
— Я не чувствую к тебе ничего, — тихо выдохнула она.
— Лучше. — Он отпустил подбородок. — Так будет проще.
Он закрыл за собой дверь, щёлкнул замок. Оставил её внутри. Одну. Но она даже не пошла смотреть, заперто ли. Просто села на постель и выдохнула, глядя в точку на полу.
Ничего. Ни злости. Ни страха. Ни боли.
Внутри всё выгорело.
Только имя осталось.
Мадонна Шепс.