19
Она провела в одиночестве почти всю свою жизнь — не ту, что показывали миру, а ту, что жила глубоко внутри. Одиночество — это всё, что она чувствовала все эти годы. Луна. Ей было уже 30, а настоящей Мадонне — лишь 25. Разница в возрасте, как в параллельных мирах, которые не пересекались.
Она часто думала, что хочет вернуться — в Москву, к семье, к тому, что когда-то было её домом. Но страх сжимал сердце. Он — Олег — просто раздавит её. Грубо, без пощады. Как он всегда умел.
И было ещё одно, чего никто не знал. Никто, кроме Ранэля. Она потеряла ребёнка на второй неделе беременности. Из-за стресса, паники, страха. Не было ни одного мужчины рядом, ни одного, кто знал бы правду, кто был бы рядом в тот момент. Она летела в Москву к Ранэлю — он сказал, что всё притихло, и теперь она сможет приехать в гости. А она хотела поверить.
Самолёт приземлился в сером, холодном московском аэропорту. Она стояла в зале прилёта, собирая себя по кусочкам. Медленно, осторожно. Весь страх, который пыталась забыть, сейчас стучался в висках.
Заходя в дом, она вдыхала знакомый запах — смесь старой пыли, кожи и сигаретного дыма. И вдруг в глубине коридора мелькнула фигура. И потом другая. И ещё. Олег. Его люди. И тот, кого она боялась увидеть больше всего — Ренато Рендал, её отец, высокий, суровый, с холодными глазами. И рядом — шесть братьев: Ранэль, старший, 41 год, и пятеро остальных — Альфредо, Валерио, Габриэль, Анвар. Все они — её семья, которой она не видела годы.
Она вскрикнула, словно вся боль сжалась в голос. Никто не ожидал её появления.
— Что за... Как ты здесь? — сдержанно спросил Ренато, не скрывая удивления.
— Я... Я думала, что смогу вернуться. Ранэль сказал, что всё спокойно, — голос её дрожал.
— Ты думала? — холодно проговорил Альфредо. — Ты забыла, кто ты, Донна. Или кто была.
— Я — Луна... — попыталась она, но голос оборвался.
Она смотрела на них, и вдруг осознала правду. Это — ловушка. Подстава. Кто-то знал, что она вернётся, знал о её слабостях и боязни. Никто, кроме Ранэля, не знал, что она жила, что она ушла, и тем более — о ребёнке, которого она потеряла.
— Дура, — прошептала она себе, — дура, Луна, или Мадонна... что бы ни было.
Ранэль, единственный, кто знал правду, молча стоял рядом, словно оберегая её, но даже он не мог её защитить сейчас.
Олег стоял в тени, внимательно наблюдая. Он не знал о ребёнке, о потере, о её внутренней борьбе. Никто не знал. Но он видел её, ту, что пыталась собраться в кучку, ту, что боялась и одновременно была сильнее всех.
Дом — место, где она хотела найти покой, превратился в клетку, ещё одну ловушку, от которой невозможно сбежать.
Она резко сорвалась с места, сердце колотилось так громко, что казалось — его услышат все в этом доме. Как же хорошо, что она умела бегать — годы одиночества, тренировок и бесконечной борьбы не прошли даром. Но бегать от Олега? Это была совсем другая история.
Он успел схватить её прежде, чем она смогла сделать и два шага. Его руки, крепкие и неумолимые, сжали её запястья, не давая вырваться. Глаза его — огонь и лед одновременно. Он был зол. Чертовски зол. Прям как собака, загнанная в угол, готовая броситься.
— Донна, перестань, — прорычал он, голос низкий и опасный, — куда ты собралась? Ты думаешь, я тебя отпущу так просто?
Она смотрела ему в глаза, пытаясь не дать им прочесть страх, что сжимал горло.
— Ты что, совсем с ума сошёл? — вырвалось у неё, — Я не твоя игрушка, и не та девочка, которой можно управлять!
— А ты думаешь, это игра? — в голосе его проскользнула резкость, — Мы здесь не на рынке, а в войне, Донна. Ты моя, и ты останешься.
Она дернулась ещё раз, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.
— Отпусти меня, — шептала она, — Не надо этого...
— Нет, — ответил он холодно, — Пока я не скажу.
Её дыхание сбилось, сердце горело от паники, но она знала одно: Олег не отпустит её просто так. Он — зверь, загнанный в клетку, и сейчас эта клетка — она сама.
Олег резко развернул её за плечи и повёл обратно в ту же комнату, куда она изначально вошла утром. Шаги глухо отдавались по мраморному полу, а за дверью всё ещё царила тишина — такая, что звенело в ушах.
Он встал позади неё, его рука крепко сжимала её затылок, как будто не позволяла отворачиваться. В другой руке он держал пистолет. Холодный металл резко коснулся её ладони. Он вложил оружие ей в руку, прижал пальцы к спусковому крючку.
— Стреляй, — сказал он спокойно, словно просил налить ему чай.
Перед ней — её семья. Связанные. Упавшие духом. Гордые. Молчаливые. И всё равно в этих лицах не было ни раскаяния, ни боли — только ожидание. И только отец — Ренато — смотрел на неё с тем самым взглядом, который она ненавидела с детства: взглядом, будто она мусор, ошибка, не его дочь.
Мгновенно, без дрожи в руке, она навела пистолет и выстрелила. Гулкий звук. Голова отца резко мотнулась назад, тело обмякло. Он умер так же, как жил — без слёз и без слов.
Олег не ожидал, что она это сделает так быстро. На его лице мелькнула тень удивления.
Но она уже тяжело дышала. Лицо её побледнело. Губы дрожали. Она обвела взглядом остальных: братья. Кровь. Её же кровь. Те, кто её не защитил. Те, кто ей не написал. Те, кто никогда не любил.
— Давай, — тихо сказал Олег, — дальше.
Она подняла пистолет, но руки задрожали. Она не могла. Проклятие. Грудь сжала боль, слёзы защипали глаза.
— Олег... — её голос дрогнул, почти как у ребёнка. — Я не могу... не могу, пожалуйста...
Он подошёл ближе, его лицо — стальное, как броня. Он посмотрел ей в глаза.
— Для тебя — не Олег. Для тебя — Олег Шепс, Луна Де Анжелис, — сказал он с ядом в голосе, холодом в каждом слоге. — Ты сделала выбор, когда сбежала. Теперь ты — никто. Луна. И ты закончишь то, что начала.
Она стояла, глядя в лицо человека, которого всё ещё любила, но которого теперь страшилась. Руки дрожали, сердце билось как бешеное. Пистолет тяжело висел в руке.
А братья — молчали. Они всё понимали.
И, может быть, именно это молчание стало самым страшным.
Мадонна стояла с пистолетом в руке. Лицо залито слезами, дыхание сбито, губы трясутся, как у сломанной куклы. Олег смотрел на неё не мигая. Его челюсть была сжата до скрежета, кулаки в напряжении. Он был зол, он был предан, он был уничтожен. Но хуже всего — он не двигался. Он дал ей власть. Дал ей оружие. И выбор.
— Стреляй. — Он снова повторил. Тон ниже, спокойнее, как будто это стало не приговором, а правилом игры. — Ты начала. Заканчивай.
Она стояла, глядя в лица братьев. У каждого — свой взгляд. Упрёк. Пустота. Ожидание. Страх. Ни один не звал её по имени. Ни один не молил. Даже Ранэль — тот, кто спас, — молчал. Потому что знал: если бы сказал хоть слово, она бы сорвалась.
— Я не могу... — прошептала она. — Чёрт, я не могу...
Пальцы дрожат, веки слипаются от слёз, она сжимает зубы. Рука с пистолетом медленно опускается. Она не целит в братьев. И не целит в Олега. Она поворачивает оружие… к себе.
— Что ты делаешь?! — рявкнул он, сдвинувшись с места. Но было поздно.
Мадонна смотрела прямо в его глаза.
— Я устала, — выдохнула она. — От тебя, от них, от себя самой.
Она вытерла нос рукавом, хохотнула в истерике:
— Всё равно я уже умерла, когда… — и осеклась. Губы дрогнули. Она почти сказала, почти выкрикнула о ребёнке. Но нет. Не теперь.
— Мадонна! — впервые за столько лет Ранэль сорвался с места, но она была быстрее.
Палец — один клик.
Глухой хлопок.
Её тело дёрнулось назад, шаг — и она упала на колени, пальцы всё ещё сжимают рукоять пистолета. Капли крови — густые, багровые — быстро запачкали светлую блузку. Она расстегнулась на груди, как будто даже ткань не хотела держать в себе боль.
— Блять… — выдохнул Олег, опускаясь на колени рядом. — Ты что, сука, наделала?! Донна… Донна!
Она попыталась выдохнуть, губы шевелились, но голос был еле слышен. Лишь хрип. И кровь.
— Не... зови... меня... Луна... — прошептала она с трудом, а слеза скатилась по щеке.
И всё. Тишина. В комнате — паника, крик, шаги, голос Ранэля что-то орёт в телефон. Один из братьев срывается с цепей. Олег держит её на руках, прижимает к груди, шепчет ей что-то, но уже поздно.
Она стрельнула в себя.
Блядь.
Дура.