18
Она не сомкнула глаз ни на минуту.
Всю ночь ходила по комнате, как по клетке. Иногда прислонялась к прохладному стеклу окна, слушая звуки ночного города, вдыхая запах старого дома, детства, вины. Внутри всё горело. Нет, не от страха. От обострённого чувства реальности — он придёт. Он не простит. Он не умеет терять.
К утру Ранэль вошёл в её комнату. У него были тёмные круги под глазами, но взгляд — собранный, твёрдый. На нём уже был строгий костюм и кожаный кобур под пиджаком.
— Вставай, — сказал он, не повышая голоса. — Их люди едут сюда.
— Кто?.. — будто спросила, хотя и так знала.
— Шепс. Или его шавки. Пошли, ты идёшь в подвал.
— Ты прячешь меня, как ребёнка?
— Я прячу ребёнка. — Он бросил взгляд на её живот. — Пошли, Донна.
---
Подвал старого особняка был не просто убежищем. Это было бункерное помещение с усиленными дверями, запасами еды и камерами наблюдения. Когда-то здесь прятались люди от рейдов, теперь — она.
Ранэль оставил с ней свою охрану — Марио, старого верного бойца, и девушку по имени Кьяра — бывшую медсестру, которая должна была следить за её состоянием.
— Сиди тихо. Не вставай без команды.
Он посмотрел на неё в последний раз.
— И даже если ты услышишь, как стреляют наверху — ты не двигаешься. Поняла?
Она кивнула. Холодно. Без слов.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок.
---
Верхний холл дома встретил гостей ледяной тишиной.
Четверо мужчин в тёмных плащах, один из которых был в дорогом пальто с золотой булавкой. Охрана Ренделов уже стояла по углам. Воздух был натянут, как струна.
— Доброе утро, — начал один из пришедших. — Мы ищем Мадонну Рендал.
Ранэль медленно встал из-за стола, поправляя запонки.
— С каких это пор мафия Шепса считает нормальным заходить в мой дом без предупреждения?
— Мы действуем от имени Олега Шепса. У нас информация, что она может находиться у вас.
— Вы идиоты, если верите в эту информацию. — Ранэль подошёл ближе, холодно посмотрев на каждого из них. — И ещё большие идиоты, если думаете, что я — брат, которого десять лет держали на поводке, — вдруг возьму и приласкаю ту, кого сам отец называл позором семьи.
Один из мужчин попытался что-то сказать, но Ранэль перебил, голосом, ставшим вдруг сталью:
— Мадонна нам никто. И никогда не была. Она нам не сестра. Не Рендал. И если вы пришли надеясь, что я стану прятать её от вас, вы оскорбляете мой дом. Я не приющу ту, кого отец изгнал. Она не стоит риска.
Он подошёл ближе к мужчине с булавкой, почти впритык:
— А теперь проваливайте. Пока я не передумал и не начал стрелять первым.
Мужчина нервно кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Остальные — за ним.
Ранэль проводил их взглядом, лишь когда дверь за ними захлопнулась, выдохнул:
— Врите им дальше, — бросил он одному из охранников. — Но пусть знают — если хоть один из них вернётся, сожгите машину с людьми.
Он отошёл к окну и тихо добавил:
— У вас семь часов, пока они не поймут, что соврал.
---
В подвале Донна сидела на полу, обняв колени, и тихо считала вдохи.
Где-то наверху что-то грохнуло. Или это сердце ударило.
Рядом с ней стояла Кьяра, и, будто угадав её мысли, сказала:
— Он не предаст. Он старший. Старшие не предают.
Но Донна не ответила.
Она только тянула пальцем по полу и в голове повторяла:
«Не сдвигайся. Не дыши. Не плачь. Не зови его. Он не должен тебя найти.»
А в душе всё равно звучал голос Олега:
«Ты моя. Даже если под землёй. Всё равно моя.»
— У тебя есть семь часов, — холодно, почти машинально выдал Ранэль, стоя в проходе между дверью и лампой, отбрасывая на стены резкую тень. — Семь часов, чтобы покинуть страну. Навсегда. Забудь его. Забудь это имя. Забудь, что он существовал.
Донна сидела на стуле, сгорбившись, обнимая себя за плечи, как будто руками можно было склеить трещины в сердце.
— Я... — её голос дрогнул, но не от слабости. От разрыва между "ещё люблю" и "уже не могу".
— Не "я", — перебил он резко. — Это не время для эмоций. Русская мафия жёстче итальянской. Ты знаешь это не понаслышке. Мы оба знаем, что если он решит тебя найти — он это сделает. Даже в аду. Но если хочешь выжить — забудь про всё. Прямо сейчас. Навсегда.
Он бросил на стол конверт. Внутри был паспорт, билет, водительские права и даже банковская карта.
— Луна Де Анжелис. Итальянка, но родом из Аргентины. Тебе 26, ты художница, едешь в Гаагу на резиденцию. Паспорт действителен. Никогда не называй своего настоящего имени. Даже если напьёшься. Даже если кого-то полюбишь.
Мадонна с трудом подняла взгляд на него. В глазах горело что-то среднее между страхом, болью и безумием.
— Я не могу просто взять и… исчезнуть. Это вся моя жизнь, Ранэль. Это Олег…
— Это твоя смерть. — Он подошёл ближе, опёрся руками о спинку стула, наклонившись к ней. — Он не простит. Он не забудет. Он не тот, кто когда-либо просто… отпускает. Ты думаешь, что ты ранила его словами, уходом? Это был вызов. А он мужчина, который принимает вызовы, чтобы раздавить их. Под каблуком.
Он достал ножницы и кинул их рядом с паспортом.
— Отрежь свои патлы. Сделай короткую стрижку. Перекрась волосы в чёрный или платиновый. У тебя теперь другие черты. Другая осанка. Другая походка. Луна не ходит, как Мадонна. Луна не смотрит, как Мадонна. Поняла?
— Ты… думаешь, я смогу? — тихо, с дрожью.
— А у тебя есть выбор?
Он выпрямился, забрал со стола остатки документов и начал укладывать их в маленький чемодан.
— В Италию ни в коем случае. Его люди там. И у нас. По легенде ты — сирота, жившая в монастыре. Любишь рисовать — рисуй. Молчи. Стерегись русских, стереотипов и камер. Не пользуйся тем, что помнишь. Даже своей любимой жестикуляцией.
Мадонна всё ещё смотрела в зеркало. Коснулась пряди волос. Потом второй. Затем медленно взяла ножницы. Щёлк. Первая прядь упала на колени.
— Пиздец, — выдохнула она, с кривой ухмылкой, глядя, как от собственных волос дрожит её рука.
Ранэль подошёл и положил ладонь ей на плечо.
— Луна родилась сегодня утром. Мадонна умерла ночью.
— Я не знаю, как быть Луной...
— Просто будь живой. Этого достаточно.
И она кивнула. Слёзы не бежали. Только сердце глухо било в груди, как запертый узник:
Олег, я не прощаюсь. Я выживаю.
Аэропорт Лос-Анджелеса принял её, как будто никогда и не знал прежнюю. Не было ни охраны, ни взглядов, ни опасности — только она, ветер из открывшихся стеклянных дверей, и новый паспорт в руке. Луна Де Анжелис. 26 лет. Художница.
Она шла медленно, как будто ступала по чужому полу — будто этот свет, эти люди, этот английский вокруг были не по-настоящему. Внутри ещё жила Мадонна Рендал, но снаружи теперь была Луна.
В руке — плотный конверт от Ранэля. Там лежали американские документы, банковские карты, водительские права, на имя Луны. На счету — чуть больше двух с половиной миллионов долларов. Он знал, что её хватит надолго.
---
Дом она выбрала на холмах, уединённый, с огромными окнами и видом на океан. Белые стены, минимализм, только холсты, краски, и кофемашина. Машина — чёрный Range Rover, почти такой же, как у Олега, она даже специально искала этот цвет и модель.
Первые пару дней она не выходила. Сидела, рисовала, заваривала крепкий чёрный чай, смотрела в окно. В тишине. Без звонков. Без "жена, где ты там".
Потом поехала в центр и купила одежду. Много — яркое, свободное, американское. Топы, джинсы, белые кроссы. И то, что раньше никогда бы не надела. Проколоть септум она решилась прямо в тату-салоне, не думая. Боль была минимальной, зато освобождение — максимальное. Добавила несколько серёжек в уши. И на шею — татуировку: бабочка. Чёрная, реалистичная, как будто села и застыла. Свобода. Или хотя бы её иллюзия.
— Это точно первая? — спросил мастер, проверяя её взгляд в зеркале.
— Первая с новой жизни, — сказала она, не улыбаясь.
На груди, под рубашкой, всегда носила тонкую цепочку. Маленький кулон с гравировкой: SH. Шепс. Он подарил это ей ещё тогда, в первые месяцы, когда их отношения только начинали быть чем-то настоящим. Он не знал, что она всё ещё его носит. И браслет — Cartier, с гравировкой на внутренней стороне: "Моей. Только моей."
Она не сняла его. Не смогла. Смотрела на него по ночам. Крутила на запястье, как будто через него можно было поймать его запах, голос, взгляд. Он всё ещё был в ней. Всегда будет.
Однажды вечером, лёжа на полу своего нового дома, она сказала вслух:
— Олег, ты мне больше не нужен. Я свободна. Понимаешь? — И замолчала. Потом добавила уже тише: — Но ты всё равно со мной.
И уснула прямо там, на ковре, в футболке и босиком.
Она устала жить в заперти. Запреты, камеры, стены, мужской голос, решающий за неё — хватит. Теперь она могла дышать.
Но дышала всё ещё с привкусом боли.