17
Прошёл месяц с момента той тёплой, почти домашней идиллии. Теперь всё сновa шло наперекосяк. Олег был раздражён, она — язвительна. Ссора вспыхнула на ровном месте, как это и бывает у двоих с характером. Он снова был холоден, отстранён, как будто ей вообще повезло, что он с ней разговаривает. А она в ответ — огрызалась, колола, как могла.
— Ты бесишь меня, понимаешь?! — крикнула Мадонна, нервно откидывая со лба прядь. — Ты всегда молчишь, всегда! Думаешь, я сама с собой должна говорить?! Что ты, блядь, за человек, Олег?! Даже камень теплее!
Он резко шагнул вперёд. Вплотную. Настолько, что его пах коснулся её живота. Она подняла голову — его лицо было прямо перед ней. Разница в росте будто только подчёркивала разницу в весе, силе, мире.
— И что?! — закричала она, отступать не собираясь, грудь высоко поднялась от бешеного дыхания. — Ударишь меня?! Ну давай! УДАРЬ! Или ты только и умеешь пугать своим молчанием, Шепс?!
Он глубоко вздохнул, не мигая смотрел в её глаза.
— Если хочешь, чтобы я ударил тебя… — его голос был тихим, почти спокойным, но от этого ещё более опасным, — …подставь свою задницу.
Она замолчала. Губы чуть дрогнули — то ли от обиды, то ли от злости, то ли от странной волны желания, которая пронеслась внутри так резко, что дыхание перехватило.
— Ты мудак, — процедила она.
— А ты это любишь, — усмехнулся он, но глаза оставались напряжёнными.
— Я люблю, когда ты человек, а не робот с членом, — огрызнулась Мадонна, но сдаваться уже не было сил. Всё дрожало — пальцы, голос, даже колени.
Он взял её за подбородок, медленно, без грубости, но так, будто она принадлежит ему. Приблизил своё лицо вплотную.
— Если бы я был роботом, ты бы не визжала вчера на моем члене, как бешеная, — выдохнул он прямо в её губы.
Она почти взвизгнула от ярости, но не нашлась, что ответить. Глаза горели, дыхание сбилось, кулаки сжаты. Она не отступала.
Он тоже.
Олег резко оттолкнул её, заставляя шагнуть назад. Взгляд его был холоден, как лед, но голос оставался ровным, почти ровным, будто он старался заглушить внутренний шторм.
— Успокойся, — сказал он медленно, каждое слово словно клеймо на её нервной коже, — а после подойдёшь. С нормальным разговором, — добавил он, словно ставил условие, будто сейчас это была последняя возможность.
Она стояла, глядя на него, грудь колотилась так, что казалось — вот-вот выскочит. В глазах смесь злости, обиды и непокорности. Она сжала кулаки, дыхание бешено рвало грудь, но всё равно не могла сдержать поток слов:
— Мудак… — прошипела, — Вот увидишь, завтра меня не будет. Я сбегу, к... — она будто хотела плюнуть ему в лицо, но прикусила губу, не успев сказать вслух то, что горело на языке.
— К кому, Рендал? — Олег не отводил взгляда, слегка насмешливо, но с иронией. — К отцу своему? Тому, кто тебя бросил на произвол судьбы?
Её пальцы дрожали, голос прорезался сквозь сдавленное горло:
— Конченый… — ответила она, хрипло и злободневно.
В воздухе повисла тишина, будто сама комната сжалась, и стены медленно приближались, сжимая их обоих. Ни один не шел на уступки. Ни она не собиралась заглушать обиду, ни он — проявлять слабость.
— Ты знаешь, почему я держу тебя рядом? — наконец выдохнул Олег, — Потому что ни одна сука не сможет тебе дать то, что могу я. Ни одна, кроме меня.
— А я? — перебила его, чуть дрожа, — Я что, просто игрушка в твоих руках? Или теперь я должна просто смириться и молчать?
Он отвернулся, ударяя кулаком по стене рядом, боль в плечах и в сердце отдавалась эхом:
— Мне не нужна твоя жалость, Донна. Не нужна твоя драма. Я не хочу бороться с тобой. Но и отпустить — не могу.
Она посмотрела на него с обожжённым взглядом, в котором смешались ненависть и тоска:
— Значит, мы будем вечно ломаться? Вечно ссориться? Ты не хочешь, а я не могу уйти…
— Именно так, — холодно произнёс он, не оборачиваясь.
Мадонна глубоко вдохнула, сжала зубы и прошла мимо, не оглядываясь. В этот момент ни один из них не знал, что завтра всё будет так же сложно, и никакой разговор не сломит этот лед между ними.
Их история, как расколотая чашка — с острыми краями, болезненная, но пока ещё целая. А завтра — посмотрим.
Ночь. Москва.
Холодно, как бывает только в столице, где бетон глушит не только звуки, но и чувства. Она ушла в чёрной куртке с капюшоном, без охраны, без сигнала — и без прощания. Ни одна камера снаружи не сработала. Донна ушла, как призрак, будто никогда и не была любовницей Олега Шепса, его "женой", его блядской слабостью.
На вокзале она села в чёрное такси. Дрожали руки. Рана на плече давала о себе знать, но она стиснула зубы. Телефон в режиме полёта. Она не хотела, чтобы он знал, куда она едет. Не потому что боялась — нет, просто больше не хотела быть слабой.
Она знала только один адрес, по которому её точно не прогонят: особняк брата.
---
Двор был мрачным, окружён кованым забором, охрана — местные, суровые мужики в чёрных куртках. Один из них сразу поднял рацию:
— Объект прибыл. Она.
Через минуту из парадной двери вышел он —
Ранэль Рендал. Седина на висках, тёмное пальто, сигара в пальцах, жёсткий подбородок, тяжёлый взгляд. Прямой, как лезвие ножа. Он остановился у лестницы и посмотрел на неё сверху вниз, словно судил.
— Долго ж ты, сестра.
Она молча прошла мимо охраны и встала перед ним. Подняла взгляд.
— Я не к отцу. Я к тебе.
Он выдохнул дым в сторону.
— Я знал, что придёшь. Не сегодня — так через год. — Он осмотрел её с головы до ног. — Ты худая. Рана свежая. Живёшь среди шакалов?
— Я жила у одного. — Спокойно ответила она. — Пока не поняла, что начинаю вонять падалью.
Он ухмыльнулся.
— Пошли.
---
В доме пахло кожей, табаком и дорогим вином. Стены увешаны старинным оружием. В коридоре кто-то разговаривал по-итальянски. Она поняла — тут ничего не изменилось. Это всё ещё территория Рендалов. Мужская территория. Но её брат был не отец. Ранэль уважал силу, даже если она шла из хрупкой женской шеи.
Они прошли в его кабинет. Он налил ей бурбон. Она взяла. Глотнула.
— Зачем пришла? — спросил он, присев за стол, бросая взгляд поверх очков. — За защитой? За местью? Или просто погреться, пока этот твой... как его...
— Олег. — она уставилась в бокал. — Нет. Я не за защитой. Я за правдой. Мне нужно знать, почему ты и братья перестали мне писать. Почему меня отдали Андрею Шепсу. Почему отец...
Он ударил по столу кулаком, не громко, но резко.
— Потому что отец сказал, что ты товар. Не ребёнок. Не дочь. — Ранэль резко встал, подошёл к бару, налил себе, и уже тише: — А нам велел заткнуться. И мы заткнулись. Иначе бы он нас сам закопал.
— Ты старший. Ты мог...
— Я тогда был никем! — гаркнул он. — Я стал чем-то только после того, как начал рубить его бизнес по кускам. Я тоже был марионеткой. Я спасал остальных. И если ты думаешь, что мне легко смотреть, как тебя трахал старый шакал Андрей — ты ошибаешься, Донна.
Она молчала. Слёзы не шли. Всё уже высохло за годы. Только внутри — жгло.
— Он мёртв. — тихо сказала она. — Андрей мёртв.
— Я знаю. И знаю, кто это сделал. — Ранэль прищурился. — Младший его. Твой Олежек. Правильно?
— Он не мой. — выдохнула она.
Он подошёл, сел напротив.
— Ты моя сестра. У меня есть связи. Я тебя спрячу. На тебя кто-то охотится?
— Пока нет. Но будет. Я беременна.
Пауза. Молчание настолько громкое, что зазвенело в ушах.
— От Шепса?
Она кивнула.
— Ты уверена?
— Уверенней некуда. Мне ещё и анализы подтвердят скоро, но по телу уже ясно.
Он не пошевелился. Только крепче сжал стакан. Потом прошёлся к окну, взглянул на ночь:
— Значит, вот как ты решила выбраться из ада. Сделать себе своего. Маленького Шепса. И что дальше?
— Я не знаю. — честно призналась она. — Но я устала быть под кем-то. Я хочу принадлежать себе. Пусть даже с ребёнком.
Он развернулся.
— Ты останешься тут. Пока я не скажу иначе. Олег Шепс — психопат. Он не сдастся просто так. Он не любовник — он охотник. А ты — его привычка. Его собственность. И он придёт за тобой. Или пришлёт кого-то.
— Пусть приходит. — прошептала она. — Я не девочка. Я уже стреляю лучше, чем все его псы вместе взятые.
Он посмотрел на неё, долго, внимательно. Потом кивнул.
— Значит, добро пожаловать домой, сестра. Но помни: тут не будет ни сладкого завтрака, ни каблуков, ни "принцессы Италии". Тут ты — солдат. И если хочешь, чтобы твоё дитя выжило — стань сукой, а не дамой.
Она встала, подошла, и впервые за долгие годы — обняла его.
— Спасибо, Ранэль.
Он не обнял в ответ. Только положил руку ей на затылок и прошептал:
— Если отец узнает, что ты у меня… Мы оба трупы. Но я за это готов умереть.
---
А в это время где-то на другой стороне Москвы Олег сидел в её комнате. Холодной. Тихой. Без запаха её духов.
Он провёл рукой по её подушке. Ни письма, ни следа. Только пустота.
— Ты пожалеешь. — прошептал он в темноту. — Я всё равно тебя найду.
Он встал. Взял телефон.
— Найдите её. В Москве. Проверить все каналы. Особо — её мать, братьев, если кто-то жив. Она не ушла за границу. Она тут.
Где-то дышит. Где-то ждёт.
И она — моя.