12
Утро 15 июля в особняке наступило тихо, но роскошно — как и полагается дню рождения Мадонны Рендал. Первые лучи солнца скользнули сквозь полупрозрачные шторы, заиграли бликами на лакированных поверхностях, пробежались по полу… и застыли на огромной алой россыпью роз, будто кто-то с умыслом застелил весь мрамор лепестками страсти.
Она потянулась, ещё не до конца проснувшись, зарылась лицом в прохладную подушку — и вдруг осознала, что воздух пахнет цветами. Сладко, насыщенно, почти как французский парфюм.
Резко сев, она оглядела комнату — и рот сам по себе приоткрылся. Цветы были повсюду: длинные стебли с тяжёлыми бутонами лежали по полу, в вазах, даже на её кресле. Букеты такие огромные, что если встать в полный рост, то некоторые розы были по плечо. Всё было красным — в её цвет. Как кровь, как чувства, как её характер.
На тумбочке лежал бархатный чёрный футляр, открытый. Внутри — сверкающий браслет Cartier Juste un Clou, гвоздь из белого золота, инкрустированный бриллиантами, и рядом — тонкое колье, невесомое, как капля роскоши. Она ахнула. Не потому что не ожидала, а потому что это было… слишком. Даже для него.
— Олеееееег!!! — закричала она, как ребёнок на Новый год, запрыгивая на кровати, скача босиком прямо по шелковым простыням. — Олег!!! Я в тебя влюбляюсь ещё сильнее, слышишь?! Заходи сюда, живо!
Дверь открылась с лёгким скрипом, и он появился. Спокойный. Уверенный. И, чёрт подери — с улыбкой. Настоящей.
— Ты умеешь улыбаться?! — донеслось в шоке с кровати. — Ты что, бракованный холодный убийца?! Ты человек??!
— Я вообще-то тоже умею радоваться, когда вижу, как кто-то прыгает на моей постели с выражением «меня впервые пустили в детский мир», — хмыкнул он, облокачиваясь на дверной косяк.
— Ты офигел. — Она схватила подушку и кинула в него. — Это лучшее утро за всю мою жизнь. Нет, серьёзно. Ты просто… — она замялась, всматриваясь в него. — Это пиздец как красиво. Всё.
— Рад, что ты довольна, Рендал. Но если ещё раз прыгнешь на моей постели, выкину тебя в бассейн прямо в пижаме.
— Только если потом нырнешь за мной и сделаешь вид, что спас, чтобы я влюбилась по уши. А, чёрт, уже.
Он подошёл ближе, коснулся пальцами её щеки.
— С днём рождения, девочка. Сегодня мир твой. И я — тоже.
Она не ответила. Просто уткнулась ему в грудь, запахнувшись в его тепло, чувствуя себя самой счастливой двадцатилетней мафиозной принцессой на планете.
Она всё ещё хихикала, глядя на него снизу вверх, волосы в беспорядке спадали на лицо, щеки пылали от восторга, и в глазах плясал огонь. Такая — настоящая, без щита, без маски, не бой-баба, не оружие, не дочка чужой войны. Просто девочка с день рождения, влюблённая в слишком серьёзного мужчину, который почему-то, как оказалось, тоже умеет быть живым.
Олег смотрел на неё пару секунд, словно что-то взвешивал. В нём боролось всё — привычка к контролю, чувство вины, страх потерять и бешеное желание.
Он резко шагнул к ней, хватая за талию, и, прежде чем она что-то успела ляпнуть, рывком повалил её на кровать. Мягкие простыни прогнулись, цветы на полу дрогнули от порыва воздуха.
— Эй! — пискнула она с улыбкой, зацепившись за его плечи. — Что ты делаешь, Шепс?
— День рождения, говоришь? — его голос звучал низко, с хрипотцой, а в глазах зажглось нечто темное, голодное, мужское. — Так вот… сейчас будет главный подарок.
Он наклонился, губами прошёлся по её щеке, затем по шее — не торопясь, намеренно. Мадонна сжала пальцы в его рубашке, дыхание сбилось.
— Не знал, что ты такой щедрый, — прошептала она, дрожа.
— Ты понятия не имеешь, насколько, — буркнул он, прежде чем его губы накрыли её.
Поцелуй был не нежным, не мягким, не первым. Он был их. Грубый, будто оба хотели доказать, что живы, что здесь, что это не игра. Он держал её крепко, будто боялся, что она исчезнет. Она отвечала с той же силой, будто всё накопленное за месяцы молчания, тренировок, ссор, боли — прорвалось наружу.
— Скажешь потом, если переборщил, — выдохнул он, прижавшись лбом к её лбу.
— Уже поздно, — улыбнулась она. — Я всё равно тебя не отдам.
И в этот день Мадонна поняла: этот человек — не просто её учитель, босс или защитник. Он — её ад. И её дом. Всё сразу.
Она не отбивалась — прижималась ближе, будто в нём было то, что давно искала. Его поцелуи — тяжёлые, решительные, не оставляли ей воздуха. Он будто хотел стереть с неё прошлое — боль, мужчин, которых она боялась, недоверие, которое не отпускало.
— Скажи, если передумала, — прошептал он, зарываясь лицом в её шею.
— Если ты остановишься — я тебя убью, — выдохнула она, задыхаясь от желания, от страха, от счастья. — Только не мягко. Я не из хрусталя, Шепс.
Он усмехнулся. Глухо, низко. И уже не был просто её Олегом.
Он был тем, кто её знает. Тело, голос, слабости. Кто держал её, когда она плакала от боли, и кто теперь заставлял дрожать от прикосновений. Не потому что хотел власти — а потому что знал: она ему принадлежит так же, как он — ей.
Одежда слетала быстро, неловко, со смехом. Где-то зазвенел браслет, розы на полу были растоптаны, и даже часы на тумбочке упали. Всё замерло, кроме их тел. Всё исчезло — кроме жара, дыхания и дрожи.
— Боже, Донна, — прошептал он, будто сам себе. — Что ты со мной делаешь?
— То же самое, что ты со мной, — выдохнула она, закидывая ноги на его пояс, полностью отдаваясь. — Только я этого не боюсь.
И в этот момент они не дрались, не доказывали, не защищались. Они принадлежали друг другу. Без масок. Без правил.