7
Олег стоял в одной тёмной футболке и спортивных штанах, волосы растрёпаны, взгляд — острый, как нож. Когда дверь скрипнула и в проёме появилась Мадонна, он уже хотел наорать, кто осмелился, но при виде её — бледной, кутающейся в худую ткань халата, с тонкой, напряжённой линией губ — замер.
— Олег, мне больно… — прошептала она. Голос дрожал, как будто слова были впитаны болью до костей.
Он сразу выпрямился, нахмурился.
— Где? — шагнул ближе, взгляд скользнул по ней: ни крови, ни очевидных ран. — Почему к медикам не пошла?
— Они отказались меня смотреть. Сказали утром… — она отвела глаза, как провинившаяся девочка, но не дрожала. Только пальцы её мёртвой хваткой вцепились в край халата.
— Какого хуя?! — уже не сдержал он себя, голос прорезал тишину, как выстрел. Он резко развернулся, распахнул дверь и, не заботясь, что полночь, взревел в коридор:
— Позови медика! Немедленно!
Охрана отпрянула. Донна, стоявшая чуть за его спиной, никогда раньше не видела, чтобы он так злился. Злился... из-за неё?
Он развернулся обратно, подошёл ближе и смотрел сверху вниз — глаза горели холодным огнём.
— Где болит? — голос всё ещё резкий, но не крик. Теперь в нём слышалась забота, неумело замаскированная под раздражение.
— Живот... и ребра... Мне тяжело дышать. — Она чуть скривилась. — Я, наверное, что-то повредила после... — Она не договорила. И так было ясно, о чём речь. Олег сжал кулаки. Его губы дернулись, будто он хотел выругаться, но удержался.
— Присаживайся. Сядь, Донна. — Он мягко, но уверенно повёл её к кровати. — Я не дам им больше трогать тебя. Ни один ублюдок не посмеет...
Она тихо опустилась на край постели. Он сел рядом. Странно, впервые за долгое время она почувствовала, что рядом не просто кто-то из мафии. Рядом — он.
— Спасибо, — прошептала она, и в её голосе больше не было привычной дерзости.
Олег ничего не сказал. Только сжал ей пальцы. Крепко. Тихо. Словно обещание.
Из коридора, запыхавшись, вбежал медик — молодой, в мятой рубашке, с расстегнутым воротом, будто только что проснулся. В комнату его буквально втащил страх — страх перед Шепсом.
— Я тебя брал на работу, чтобы ты спал?! — прорычал Олег, и в его голосе звучало не просто недовольство — в нём сквозила ярость, как у зверя, у которого кто-то покусился на самое ценное.
— Извините… господин Шепс, я… — медик сглотнул, бросив быстрый взгляд на Мадонну. — Я сейчас, осмотр проведу.
Олег отступил в тень комнаты, но взгляд его сверлил — не только медика, но и всё происходящее. Он стоял, словно страж, готовый в любой момент вцепиться в глотку.
Мадонна тяжело дышала, плечи её дрожали. При каждом прикосновении к коже — к синякам на рёбрах, к зашитой царапине на боку — она вздрагивала, сжимала зубы, сдерживая стон. Но когда пальцы медика оказались у шва на груди, она отпрянула резко, сдавленно выдохнув, будто ток ударил.
— Не надо… — прошептала она, прикрываясь рукой. — Я… сама.
— Донна… — негромко позвал Олег. Его голос звучал мягче. Он сделал шаг ближе, медик отступил, почувствовав границу.
Она медленно убрала руку. Словно срывая с себя броню. В глазах была не просто боль — в них вспыхивали призраки воспоминаний, слишком живые, слишком болезненные.
— Быстрее, только аккуратно. — Скомандовал Олег, подходя ближе. — Ты не на тренировке, понял?
Медик кивнул и продолжил аккуратно. Шов был ещё свежий, неровный, кожа вокруг воспалена. Донна крепилась, ногти врезались в простынь. Но потом… один неудачный укол пальцем в край раны — и её вырвало из себя.
— А-а… чёрт… — она чуть не закричала и вжалась назад, вся побледнела. Слёзы невольно выступили в уголках глаз.
Олег не выдержал. Он схватил медика за плечо и резко оттащил от неё.
— Всё. Достаточно. Если хоть один след от твоих рук останется — сам себе швы потом ставить будешь. На лице. Понял?
— Д-да, господин Шепс…
— Уйди.
Медик поспешно вышел, закрыв за собой дверь.
Олег сел рядом. Донна всё ещё тяжело дышала, держась за грудь. Он протянул ей одеяло, накрыв плечи. Её дыхание постепенно выравнивалось. Она отвернулась, чтобы он не видел слёзы. Но он уже видел всё.
— Прости… — тихо сказал он, почти шепотом. — За то, что тебе вообще пришлось через это пройти.
Она молчала. Но её пальцы, неуверенно, дрогнули, касаясь его руки. И Олег остался рядом, не отпуская.
Мадонна дрожала под тонким одеялом, словно вся боль, всё напряжение и страхи последних недель внезапно нашли выход. Слёзы текли по её щекам беззвучно — не истерично, не в крике — тихо, как у маленькой девочки, которая больше не может быть сильной. Она судорожно сжимала пальцы в кулаки, губы дрожали, и каждый её вдох будто отдавался болью в груди.
— Ты можешь… просто не смотреть? — прошептала она вдруг, не поднимая глаз. Голос был надломленным, почти детским.
Олег смотрел на неё. Он никогда не видел её такой — сломленной, уязвимой, без той дерзкой искры в глазах, которой она обычно отбивалась от всего мира. И сейчас это было не позерство, не игра. Это была настоящая боль. Ранимая, чистая.
— Не могу, — ответил он просто и сел рядом, аккуратно, не касаясь. — Не могу не смотреть, когда тебе плохо. Даже если ты этого хочешь.
Она всхлипнула, сжалась ещё сильнее.
— Я сильная… правда, — шептала она, будто убеждала сама себя. — Я должна быть. Я столько раз выживала. Я ненавижу, когда меня жалеют…
— Я не жалею. — Олег медленно положил ладонь на кровать рядом с её рукой. — Я злюсь. На них. На Андрея. На себя, что не защитил.
Она молчала. А потом вдруг тихо прильнула к его плечу. Сначала нерешительно, как будто боялась, что он оттолкнёт. Но он остался. Словно стена — надёжная, молчаливая, но неравнодушная.
— Пожалуйста… просто побудь рядом. Сейчас. — прошептала она.
— Я никуда не уйду, — тихо ответил он и обнял её аккуратно, как ребёнка, спрятав её голову у себя на груди.
Она продолжала плакать. Бесстыдно, горько, с запоздалым отчаянием — так, как давно хотела, но всё не позволяла себе. И, может быть, именно в этот момент она действительно позволила себе быть не солдатом, не любовницей, не пленницей мафии. А просто девочкой, которой страшно, больно и очень нужно, чтобы кто-то был рядом.