4
На следующую ночь тишина в доме была обманчивой. Мрачная, натянутая. Как будто стены знали — сейчас должно было снова случиться то, что происходило уже не первую ночь.
Андрей Шепс неспешно брёл по коридору, зловеще постукивая пальцами по ремню, закинутому на плечо. Он шёл туда, где держали Донну — к своей новой «игрушке». Но не дошёл.
Олег, появившийся из тени, встал у отца на пути.
— Есть разговор. — Голос его был спокойным, почти ленивым, но глаза — острые, как лезвие ножа.
— Что ещё, Олежек? У меня дела.
— Именно. Дела. Один из наших на юге начал мутить с турками. Я думаю, ты захочешь это обсудить лично.
Андрей нахмурился. На мгновение заколебался. Потом раздражённо выругался, но повернул обратно — сын знал, что говорить, чтобы отвлечь. Он не видел, как сжавшийся в темноте кулак Олега медленно разжался.
Позже ночью, когда в доме стало тихо, Олег осторожно вошёл в комнату Мадонны. Она сидела, поджав под себя ноги, в одной из тех длинных рубашек, что ей выдали, — слишком больших, чтобы скрыть, как худоба уже ест её по кусочкам.
— Ты что… отвлёк его от меня? — спросила она, не поднимая головы, но в голосе дрожала смесь удивления, боли и недоверия.
Олег откинулся спиной к стене и пожал плечами:
— Тебе показалось.
Она вскинула взгляд — зелёные, лисьи глазки сверкнули, но в этот раз в них не было ярости. Лишь усталость и благодарность, пронзительная, настоящая.
— Спасибо, — прошептала она.
Олег ничего не ответил. Только посмотрел на неё — долго, молча. А потом сел на пол у стены, не сводя с неё взгляда. Как охранник. Или как тот, кто всё ещё не понял, зачем остался.
Измученная, с глазами, полными бессонных ночей, она медленно встала с кровати. Тело ломило, подкашивалось от боли, каждая рана отзывалась глухим эхом под кожей, но в эту секунду ей было всё равно. Донна шла к нему — как к берегу после долгого шторма.
Он сидел у стены, с привычной холодной отрешённостью на лице, будто всё это — не с ним. Но глаза… они были другими.
Она остановилась рядом.
— Я не понимаю, что ты со мной делаешь, — прошептала, опуская взгляд, — я ведь должна тебя ненавидеть. Я и ненавижу. Но… — она запнулась, подбирая слова, — почему мне так хочется быть ближе?
Она подняла руку, дрогнувшую, и будто невесомо коснулась его плеча. Сделала шаг ближе. Медленно, почти неуверенно, потянулась губами к его лицу. Хотела коснуться — хотя бы чуть-чуть.
Но на полпути замерла. Остановилась. Внутри всё сжалось.
"А если он не хочет этого?"
"С какого, блядь, перепуга ты влюбилась в него?!" — пронеслось в голове.
Она уже отступила было на шаг, собираясь отстраниться, вернуть ту стену между ними, как вдруг...
Его рука, твёрдая и тёплая, сомкнулась на её запястье.
— Не отводи глаза, — тихо сказал он, впервые не как охранник, не как сын тирана, а просто как мужчина. Его голос был глухим, хрипловатым. — Если что-то хочешь — не беги.
Прежде чем она успела что-либо сказать, он сам потянулся вперёд и поцеловал её.
Поцелуй был неожиданным. Жёстким сначала, почти резким — как будто он не знал, как это делать мягко. Но в этом поцелуе было всё — злость, тревога, желание, страх и боль. Он поцеловал её, как человек, который всё это время тоже тонул, но просто умел держать лицо.
Она застыла, сердце в горле, а потом сама потянулась ближе, не думая ни о чём. Только о том, что впервые за всё это время ей не страшно.
И в этом поцелуе — среди всех стен, цепей и криков — была единственная их правда.
— Это ничего не значит, — сказали они одновременно.
В комнате повисла тишина. Густая, почти неловкая. Олег чуть нахмурился, опуская взгляд в пол, будто его прижали к стене не слова, а собственные мысли. Мадонна, наоборот, замерла на месте, широко распахнутыми глазами глядя на него.
А потом…
Словно не выдержав этого напряжения, она вдруг рассмеялась. Легко, звонко, по-настоящему. Смех вырвался из неё, как первый глоток воздуха после долгого погружения. Как будто в этот момент она снова стала собой — не пленницей, не вещью, не тенью страха… а обычной девчонкой. Немного взбалмошной, с зелёными глазами и упрямым сердцем.
— Ну и дебилизм, — сквозь смех выдохнула она, прикрывая рот рукой, чтобы не разбудить дом.
Олег поднял на неё взгляд. И впервые за всё это время на его губах появилась не ухмылка, не насмешка, а лёгкая, почти тёплая полуулыбка. Такая, будто он сам не понял, как она пробилась сквозь броню.
— Ты сошла с ума, Донна, — сказал он спокойно, но в голосе не было ни осуждения, ни угрозы.
— А ты — с самого начала, — хмыкнула она, облокотившись на стену рядом с ним. — Ты хоть понимаешь, что мы только что сделали?
— Поцеловались, — сухо бросил он, откинув голову назад. — Не первая глупость в этой жизни.
— Это была не глупость, — с вызовом сказала она. — Это была слабость. И я её больше не повторю.
— Очень надеюсь, — кивнул он, но взгляд его скользнул к ней чуть дольше, чем следовало.
Они замолчали. И тишина уже была другой — тёплой, почти доверительной. В ней было всё, что они не сказали вслух.
Они оба солгали. Это значило всё.