3
— Хочешь быть моей женой или секс игрушкой? — с ухмылкой прошипел Андрей Шепс, глядя на Мадонну с таким мерзким пренебрежением, что воздух в комнате будто сжался от его яда. — Хотя, вторая роль у тебя уже давно занята, принцесса. Ты уже давно не больше, чем чужая кукла в моих руках.
Мадонна сидела в углу, бледная и серая, словно из нее вытянули всю жизнь. Её лисьи зелёные глаза, обычно такие живые и острые, теперь были тусклыми, затуманенными, но в глубине все ещё таилась маленькая искра сопротивления — гордость, не позволяющая сломаться до конца.
— Ты что, думаешь, я позволю тебе выбирать? — голос Андрея стал ещё холоднее и злее. — Ты теперь моя собственность. И будет тебе спальня — просторная, с видом на сад. Всё, как полагается у хозяина жизни. Но запомни — ты не свободна, и никакие мечты не спасут тебя.
Он махнул рукой, и один из его людей быстро подхватил Мадонну, помогая подняться. Девушка с трудом встала, каждый шаг отдавался болью, но она не показала слабости.
— Эта комната — твоё новое место, — холодно сказал Андрей, — там тебе будет удобно, чтобы я мог приходить когда захочу. Там ты будешь учиться слушаться и подчиняться. Ты — вещь.
В уголке комнаты уже стояла кровать с тяжёлым бархатным покрывалом, стол с холодным светильником, зеркало, в котором отражалась её измученная фигура.
— И запомни, — продолжал Андрей, — здесь нет места для твоих придурковатых надежд на помощь или побег. У меня всё под контролем.
Он вышел, оставив Мадонну одну в просторной, но холодной комнате, где роскошь соседствовала с тьмой и одиночеством. Она обвела взглядом стены, ощутив, как тонкая грань между собственным "я" и мраком начинает стираться, но где-то глубоко внутри сердце всё ещё боролось — потому что даже в плену, даже в цепях, нельзя позволить сломать себя полностью.
Через пару дней после тех страшных событий Мадонну наконец привели в порядок. Её волосы вымыли и аккуратно уложили, на лице исчезли синяки, кожа хоть немного стала ровнее — хоть и не до конца, но уже можно было видеть прежнюю лисичью красавицу с зелёными глазами.
Но несмотря на видимую «внешнюю красоту», внутри она оставалась той самой стервой — гордой, дерзкой, не позволяющей никому собой управлять.
— Кто вы такие, чтоб мне приказывать? — рявкнула она, когда один из охранников попытался подтолкнуть её к столу.
— Не забывай, где ты, — грубо ответили в ответ. Но Мадонна уже была на взводе.
Она постоянно на всех кричала, раздражалась, не стеснялась ругаться и оскорблять, как могла — чтобы показать, что ей не сломать дух.
Но каждый раз, когда это заканчивалось, Андрей или кто-то из его людей тут же показывали ей, что за свои слова и поведение надо платить. Боль была быстрой и жёсткой — будто урок, который нельзя забыть.
— Ты сука упрямая, — шептал один из них после очередного наказания, — но именно это тебя и спасёт.
Она знала — выжить можно только так. Гордость — это её последний щит, и она цеплялась за него, несмотря на всё. Даже когда горло сжималось от боли, а тело ныли после очередного наказания, она не позволяла себе сломаться.
— Я не твоя игрушка, — твердила она про себя в темноте. — Никогда не буду.
Каждую чёртову ночь Олегу приходилось слушать эти кошмарные крики, что рвались из спальни Мадонны — словно сама тьма разрывалась на части. Звук, который мог свести с ума любого, кто хоть немного сохранил человечность.
Он стоял у двери, неподвижный, словно статуя, в тени. Внутри всё горело — ярость, мерзость, бессилие. Но на лице его не было ни жалости, ни сострадания. Он — точная копия своего отца: холодный, бесчувственный, непоколебимый.
Каждый раз, когда крики стихали, он знал — это не конец. Андрей выходил с грязной ухмылкой, будто это была очередная победа, очередной трофей в его извращённой игре.
Олег ждал своего часа. Он не говорил с Мадонной — слова казались пустыми, бессмысленными. Но он был там, в тени, охраняя её, как мог. И в глубине души, глубоко спрятанной за маской равнодушия, он молчаливо клялся — когда-нибудь всё это кончится.
Когда-нибудь.
После очередной этой ужасной ночи Олег вошёл в комнату тихо, будто не хотел потревожить хрупкую тишину, которая осталась после криков и боли. Мадонна лежала на кровати, укутанная тонким одеялом, её тело было голым, уязвимым, но она просто смотрела в потолок — пустой, бесцветный взгляд, сквозь который пробивалась вся её разбитая душа.
Слёзы медленно катились по щекам, не переставая, будто это был нескончаемый дождь, который смывает последние остатки силы и надежды.
— Тебе медика вызвать? — спросил Олег, голос его был грубым, резким, без всякой попытки смягчить слова. Он не стеснялся, что она лежит перед ним такая — голая, разбитая после отца, его отца, человека, которого он должен был уважать. Но в его взгляде не было ни жалости, ни сострадания — только холод, и что-то тёмное, что невозможно было понять.
Мадонна не ответила сразу. Её губы чуть дрогнули, будто она пыталась что-то сказать, но вместо этого выдохнула долгий, болезненный вздох.
— Нет... — наконец прошептала она, голос дрожал, — не нужна никакая помощь. Никто не поможет. Никому я не нужна.
Олег приблизился, но не прикоснулся. Он знал, что слова сейчас — пустая трата времени.
— Ты же не думаешь, что я просто так сижу здесь? — тихо сказал он, словно пытаясь хоть как-то пробиться через её стену отчаяния. — Я наблюдаю. И жду.
Мадонна повернула голову, взглянула на него глазами, полными боли и ненависти одновременно.
— Ждёшь чего? — сухо спросила она.
— Когда ты перестанешь бояться, — ответил он, — и когда я смогу вырвать тебя отсюда.
В комнате повисло молчание, тяжелое и густое. Олег знал — сегодня ночь будет долгой, но он не уйдёт. Он — страж, которого она не просила, но который, кажется, единственный пока что рядом.
— Мне нужно сбежать... — крик сорвался с её губ, голос дрожал, а глаза горели отчаянием. — Куда-то, хоть куда… Или хотя бы дай мне умереть! Просто дай мне это!
Олег шагнул вперёд, внезапно закрыв ей рот рукой — слишком резко и болезненно, чтобы она могла сопротивляться. Она захрипела, пытаясь вырваться, но он был крепче.
Но тут что-то щёлкнуло внутри Мадонны — хитрая, злая, умная. Она быстро схватила нож из кармана Олега — тонкий, острый, холодный — и с угрозой в голосе прошептала прямо ему в лицо:
— Помоги мне одеться. Иначе я порежу не только себя. Понял?
Олег отстранился на шаг, слегка улыбнувшись — эта игра ей не удалась, но дух она не потеряла. С ухмылкой он медленно начал помогать ей: натягивал рубашку, поправлял штаны.
Но как только она попыталась расслабиться, он внезапно схватил её, кинул обратно на кровать, перевернул, заломил руки за спину и быстро отобрал нож.
— Не с тем играешь, Донна, — тихо, но грозно произнёс он. — Не забывай, кто здесь хозяин.
В её взгляде вспыхнул вызов — но она знала, что сейчас слово — за ним. И эта игра только начинается.
Она резко дернулась, пытаясь вырваться из его крепкого захвата, но тут же резко вздохнула и тихо простонала — боль прокатилась по её телу, свежая и жгучая, раны от сегодняшнего насилия Андрея не отпускали даже сейчас.
Олег на секунду замер, почувствовал, как внутри что-то сжалось, но тут же нахмурился и отстранился, стараясь не показывать ни капли слабости.
— Чёрт, извини, — выдавил он сквозь зубы, без всякой мягкости, будто сам удивлялся, что произнёс это вслух.
Мадонна повернула к нему голову, глаза блестели от слёз, но в голосе звучала ирония и недоверие:
— Ты умеешь извиняться? — тихо, но колко спросила она, словно бросая вызов.
Олег не сразу ответил. Он скосил взгляд, будто выбирал слова, но потом только хмыкнул и сказал:
— У меня нет времени на извинения. Но если бы было — может быть, научился бы.
Она усмехнулась сквозь боль, но в её взгляде мелькнула искра — словно между ними возникла невидимая граница, где ненависть и что-то другое — понимание? — смешивались в странный коктейль.
— Значит, у нас обоих дела с извинениями плохи, — прошептала она.
Олег отступил ещё на шаг, вглядываясь в её лицо, уставшее, но несломленное. В этой тишине, среди боли и холодных стен, они были связаны одним — заточённые в одной тени, которую ставил над ними Андрей.
Мадонна лежала, бледная и измотанная, глаза с трудом держали взгляд, который с каждым мгновением становился всё тусклее. Её грудь едва поднималась в болезненном дыхании, но вдруг, словно вырываясь из тьмы, сквозь боль и усталость вырвалась тихая, едва слышная фраза:
— А ты... мне нравишься.
Олег застыл, словно вкопанный, не сразу поняв, что услышал. Ему хотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать — эта маленькая, хрупкая итальянка, которую его отец ломал и мучил, произнесла слова, которые он не ожидал услышать ни в каком аду.
В голове мелькнула глухая мысль — а ведь его отец тоже, наверное, влюблён в эту двадцатилетнюю девушку. В ту, что казалась такой слабой, но на самом деле была как огонь, который нельзя потушить.
Олег скосил взгляд на её лицо — усталое, но честное, полное боли и какой-то странной нежности, которую он не мог понять и, честно говоря, не хотел пока признавать.
— Нравлюсь, — повторил он тихо, голос его звучал холодно, но в нём сквозила внутренняя борьба. — Это плохо или хорошо?
Она уже не отвечала. Глаза закрылись, и сознание ускользнуло, оставив его одного в комнате, полной молчания и невысказанных слов.
Олег остался стоять у кровати, тяжело вздыхая и думая — а что теперь будет дальше? И действительно ли это чувство, которое ни он, ни Андрей не могут понять?