2.
— Принцесса, будешь кушать? — голос прозвучал почти ласково, почти заботливо, но в каждой букве таилась издёвка. Андрей Шепс стоял, скрестив руки на груди, глядя на неё, как на грязную игрушку. Его губы искривила насмешка.
Олег, стоявший в углу, опёршись на стену, невольно поморщился. Ему было противно. Его отец всегда был гнилым изнутри, и с возрастом в нём не осталось ничего человеческого.
— Не буду, — глухо прошептала Мадонна, опустив взгляд. Её лицо было бледным, губы дрожали, а руки в крови — от наручников, в которых она провела почти сутки, подвешенная так, что плечи ныли, как будто с них снимали кожу.
— Новости, — заговорил один из людей Андрея, — есть хорошие и плохие.
Андрей, не оборачиваясь, сел на край стола и лениво потянулся за сигаретой.
— Рассказывай. Только начни с хороших. Я сегодня в хорошем настроении, — усмехнулся он, бросив взгляд на Мадонну, будто её страдание было для него утренней зарядкой.
— На входе сейчас стоит отец этой девчонки, — указал он подбородком на Мадонну.
Та вздрогнула. Сердце дёрнулось в груди. Надежда пронзила её так резко, что стало трудно дышать.
— Что? — её голос сорвался на шёпот, — Он… пришёл?.. Он здесь?.. Папа…
Её глаза загорелись, полные света, которого не было в последние дни.
Но мужчина, что стоял у двери, усмехнулся, как палач перед ударом:
— И он просит деньги за свою дочь. По сути, предлагает тебе выкупить её. Хочет продать.
И вот тут лицо Мадонны исказилось не от боли, не от усталости — от предательства. От холода, пронзившего позвоночник. Её губы задрожали, а дыхание стало частым, как перед обмороком.
— Нет… — прошептала она. — Нет… он бы не… Он не мог…
Олег отвёл взгляд. Он не знал, что сказать. Его губы сжались в тонкую линию, кулаки дрогнули. Он видел, как надежда умирает в её глазах. Как что-то ломается внутри неё, тихо, но безвозвратно.
Андрей выдохнул дым, окинул девушку пустым взглядом и усмехнулся:
— И нахуя мне эта девочка? Что с ней делать? Она уже почти не интересна. — Он встал, подойдя к ней ближе, приподнял её лицо двумя пальцами за подбородок. — Слишком шумная, слишком упрямая. Не умеет молчать и слушаться. И ведьма, говорят. Тьфу, какая грязь.
Мадонна отдёрнулась, пытаясь оттолкнуть его, но руки сковывали наручники.
— Лучше убей меня, — хрипло выдохнула она. — Чем я буду слушать, как ты насмехаешься. Лучше смерть.
— О, принцесса, не спеши. Я ещё не закончил, — ухмыльнулся он, — может, ты и не стоишь ничего… но кто-то может быть готов за тебя платить. Или умирать.
Он обернулся к Олегу.
— Что скажешь, сынок? Жалко тебе её?
— Мне похуй, — холодно отрезал Олег, даже не глядя на отца. Его голос был ровным, но в груди всё бурлило. — Делай, что хочешь.
Но его кулак невольно дрожал. Только Мадонна это заметила. Только она.
Она снова опустила голову. Слёзы текли по щекам, но уже беззвучно. Всё внутри стало пустым. Ни надежды, ни веры. Только боль и тишина.
А за стеной стоял её отец. И торговался.
Мадонна сжала кулаки.
Он ещё пожалеет. Каждый. Один за другим.
Ночь была вязкой, пропитанной тишиной. Часы будто остановились. Единственный звук — мерное капанье воды где-то в глубине склада.
Мадонна сидела, привязанная к стулу, сгорбленная, как выброшенная кукла. Её руки в бинтах, но кровь всё равно проступала, тёмная, почти чёрная в полумраке. Голова склонилась набок, волосы липли к лицу. Она спала — если этот болезненный провал можно было назвать сном.
Олег сидел напротив, в тени. Ему приказали "присматривать", и он подчинился. А может — просто не смог уйти.
Он смотрел на неё. Долго. Молча. Каждый её вдох будто проходил сквозь него. Грудь едва поднималась. Плечи дёргались от слабого дрожания.
Он провёл рукой по лицу, сжав челюсть. Всё внутри кипело. Ему было мерзко. От себя. От отца. От того, что он здесь, а не вытащил её. От того, что не знает, как помочь.
— Прости, — выдохнул он одними губами. Беззвучно. Потому что вслух — нельзя.
Она вдруг простонала. Её тело вздрогнуло, ноги дёрнулись в попытке инстинктивно убежать, руки затрепетали в наручниках.
— А-а… не надо… больно…
Её голос был хриплым, еле слышным. И в этом хрипе — слом. Тонкая девочка, израненная, почти без кожи, молила во сне.
Олег встал, тихо, осторожно подошёл. Присел рядом.
— Шшш… ты спишь… всё хорошо… — прошептал он, не дотрагиваясь. Боялся, что любое прикосновение причинит ей боль.
Её веки дрожали, губы шевелились, будто продолжала говорить. Он видел синяки на шее. Глубокие. Знал, откуда.
Он знал всё. Слышал, как отец ржал, выходя из комнаты, отряхивая руки. Видел, как тащили её обратно. Её тело, в крови, ссадинах, синяках.
Он знал, что его отец и бил её. И вешал на крюк. И… насиловал. Словно не человека мучил, а вещь.
Олег отвернулся, закрыл глаза.
— Урод. Мразь. Сдохни уже, — прошептал он, сжав кулаки. Он хотел встать, взять пистолет и выстрелить. В лоб. И вытереть с лица мира это существо, которое осмелилось прикоснуться к ней.
Но он пока не мог. Всё было слишком хрупко, всё контролировалось слишком плотно. Малейший шаг — и Мадонна умрёт. А он не мог этого допустить.
Он посмотрел на неё ещё раз. Она вновь затихла.
— Потерпи… — прошептал он. — Я вытащу тебя. Обещаю. Даже если сдохну сам.
Впервые за годы в его голосе появилась клятва. Настоящая.
Хлопнула дверь. Мадонна вздрогнула, дёрнулась, напряглась. Её тело снова напомнило ей о себе — болезненным эхом по всем мышцам и ссадинам.
— Вставай, — глухо бросил голос.
Она медленно приподняла голову. Перед ней — Олег. Как тень. Как скала. Непроницаемый, как всегда. Лицо — камень. Ни капли жалости. Ни слов лишних. Только взгляд, в котором, если приглядеться, теплилось что-то… будто сгоревшее сочувствие, будто вина.
— Я… — она сглотнула. Голос был осипшим, словно она курила всю жизнь. — Где я?..
— Ешь. — Он поставил перед ней металлическую миску с каким-то тёплым, серым… варевом? Даже назвать это едой было трудно.
Она покосилась на него.
— Что это за… блевотина?..
Олег не ответил. Только склонил голову набок, будто хотел сказать «это всё, что есть», но даже этого не произнёс.
— У всех, наверное, омлеты, каши, кофе с молоком… А мне… — Она слабо усмехнулась, словно хотела скрыть дрожь в голосе. — Мне армейское говно из собачьей миски. Романтика.
Олег стоял всё так же. Молча. Не подходил. Не смотрел ей в глаза. Он держался в тени, будто сам боялся стать реальным, если приблизится.
Она вдруг нахмурилась.
— А воды?.. Умоляю… хоть чуть-чуть. Пожалуйста.
Её голос дрогнул. Не истерика. Не крик. Просто тихая, смертельно уставшая просьба. И в этот момент в его глазах что-то мелькнуло.
Он вышел. Не сказал ни слова.
Она закрыла глаза, запрокинув голову. Горло горело, пересохло. Даже эта жуткая еда не казалась уже такой плохой — лишь бы чем-то наполнить пустоту внутри.
Через несколько минут он вернулся. В руках — пластиковый стакан. Обычный, прозрачный. Почти полный.
Он поставил его рядом, на ящик, и снова молча отошёл в свою тень.
Она сглотнула. Глядя на воду, как на святыню.
— Спасибо… — едва слышно. — Хоть за это.
Он не ответил. Только отвернулся. Но внутри всё гудело. Он не ел нормально уже третьи сутки. Мысли — только о ней. О том, как она спит, обессиленная. О том, как её губы трескаются от жажды. О том, как она пытается держаться, даже в этой яме.
Она ему запала. Слишком глубоко. Это был пиздец. Такой, из которого вынырнуть уже невозможно.