Шторы

Не осталось ни одной целой ложки, все четыре погнулись под натиском твердой земли. На секунду я задумался. Как она может давать жизнь всем этим деревьям и цветам, которые растут на этой полянке? За полчаса, сменяясь по очереди, нам удалось выкопать ямку лишь на половину объема коробки, так, что крышка высилась над землей. Стояла глубокая ночь, и единственный источник света - от фонарика, который принадлежал Русскому, был настолько противный, что большую часть времени мы копали просто в темноте, изредка включая его, чтобы посмотреть на прогресс, который был очень медленным. И вот когда ложки закончились, не оставалось ничего другого кроме как рыть руками. Но ни Окурку, ни Сакуре позволить мы этого не могли, да и у Бада на днях должен состояться спектакль, черные от земли руки кстати не будут, поэтому эта участь досталась нам с Хавой. С лопатой дело продвинулось бы быстрее, но как бы мы не старались найти лопату, посреди ночи это было практически невозможно, да еще выяснилось, что практически ни у кого в нашем районе нет лопат.

Земля застревала под ногтями, твердые куски царапали ладони, пару раз попались ржавые гвозди. Я копал усердно, ничего не видел и не слышал, мне хотелось утонуть в этой темноте, раствориться.

Я очнулся только после того как гигантская рука Бада, которую я узнаю из тысяч, легла мне на плечо. Меня подняли с колен, они ужасно затекли, но я не чувствовал боли, и усадили на траву рядом с Сакурой, которая держала коробку. Мы нашли коробку из-под самой дорогой обуви, которая имелась в нашем доме - там лежали кожаные ботинки лошадиного размера Хава. А внутри обложили срезанным лоскутом желтых штор из моей комнаты.

Хавьер, в отличие от меня, копал со злостью и сейчас в темноте, я бы не отличил его от бездомного пса. Яростно он откидывал во все стороны шмотки земли, периодически вытирая лицо грязными рукавами рубашки. Мимо нас прошла пара пьяниц, с интересом разглядывая происходящее, они остановились на пару минут, а потом просто ушли. Хотел бы и я сейчас просто встать и уйти, но не мог.

Это случилось так быстро, что я даже не понял что произошло. Всего около часа назад Тушенка была жива, лежала у меня в ногах и тихо сопела, пока я делал последние поправки в рукописи. Несколько дней назад я поймал себя на мысли, что когда я писал, она сидела рядом и наверное была моим самым большим поклонником из всех. Возможно ей нравился звук того как мои пальцы беспорядочно и агрессивно стучат по клавиатуре.
Все уже давно легли спать, а я, приняв очередную таблетку, накатал с десяток страниц свежего текста, подправил некоторые моменты, привел рукопись в порядок, ведь уже сегодня я должен был отдать свое располневшее чадо на выданье.

На кухне всегда работалось легче, и я сидел там, Тушенка лениво лежала, свернувшись клубком, рядом на стуле. Так мы и проводили с ней долгие ночи, вместе сидели на кухне, окно всегда был открыто, нам нравилось слушать шум ночного ветра и колышущейся листвы деревьев, словно шум прибоя, по которому я всегда скучал, после того как мы уехали из того портового городка, и казалось что нет ничего и никого кроме нас и этой маленькой кухни. И это было прекрасное чувство.

Спустя какое-то время, часов в нашем доме по-прежнему не было, а с этими таблетками оно шло совершенно странно, она легко спрыгнула со стула, на котором сидела, то ли захотела есть, то ли ей наскучило мое общество. Сделала пару шагов к моим ногам, и упала на бок. С ней случился какой-то приступ, похожий на приступ эпилепсии. Я видел такое только раз в жизни, когда был маленьким. К нам в класс пришел новенький и однажды вот так же упал. Я помню как все тогда напугались, бегали вокруг него и не знали что делать. И сейчас я оказался в такой же ситуации. Я моментально отпрыгнул и на секунду застыл. Она корчилась на полу, издавая ужасные звуки, а я сел перед ней и просто не знал что делать. Отчаяние, беспомощность и шок накатили на меня такой волной, захлестнули с головой, уволокли в бездну, не оставив и пути выбраться, вздохнуть. Я сидел перед ней на коленях и просто плакал.

Когда Тушёнка перестала двигаться, я взял ее слабое тельце на руки. Она смотрела на меня своими большими испуганными глазищами и как будто пыталась что-то сказать, мысленно передать, но я был глух. Она казалась такой потерянной. Я поднял ее над полом и пытался поставить на лапы, но они ее не слушались.

Я снял свою футболку и уложил ее на пол. Она все смотрела на меня, не отрываясь и не моргая. Я гладил ее, и она подставляла свою головку под мою руку, открывала рот, пытаясь издать какой-то звук, но безуспешно. Она все пыталась встать, приподняться, тянулась ко мне, и сердце мое разрывалось и болело. Мы просидели с ней так полчаса. Мое сердцебиение немного успокоилось, и на секунду я подумал о том, что все будет хорошо. Как раз в тот момент, когда случился второй приступ.

В этот раз я схватил ее в охапку и держал, крепко, чтобы ей не было страшно, чтобы мне не было страшно. Из меня вырывались непроизвольные вопли, на которые сбежались все, даже Сакура прибежала, борясь потом с отдышкой. А мне было плевать на всех, я их даже не видел. В моих руках содрогалась невинная душа, целый мир, целая вселенная сейчас разрушалась на кусочки.

Когда она перестала дергаться, большие желтые глаза уже на меня не смотрели.

Хава устал, его некогда энергичные руки еле двигались, и мне нужно было его заменить. Посветив фонарем, я понял, что осталось еще немного, оттого не мог и притронуться к холодной земле. Но ждать смысла не было. Время в данном случае нам уже ничего не даст. Я опустил свои руки в черную дыру и на мгновение застыл. Все казалось страшным сном, побочным эффектом от моих таблеток, но пара пощечин от самого же себя говорили об обратном.

Руки ужасно ныли, было несколько кровоточащих ссадин, которые обязательно нужно было обработать, но мне было так плевать. Земля обжигала холодом, но я продолжил копать.

Картинки ещё свежие вспыхивали в темноте, словно кто-то игрался с проектором. Всего час назад я держал её, долго держал Тушенку на руках, не мог выпустить ее. Хава сидел передо мной на коленях и придерживал мои ослабевшие руки, которые казалось разомкнуться в любую секунду и отпустят ее. Потом Окурок забрал ее маленькое тело, буквально вырвал из моих окоченелых рук. И я так и остался сидеть на том холодном кухонном полу, теперь уже совсем один.

А теперь уже яма была готова. Я отошел на несколько шагов, к Хаву, и смотрел, как Сакура медленно вышагивает в сторону этой дыры. Она открыла в последний раз крышку, и погладила Тушенку. То же самое сделали Окурок и Бад. Хава мялся рядом со мной, не зная что делать, но все таки подошел. Хотя и было темно, я видел, как по щекам его текли крупные слезы. Пришла моя очередь. Я колебался, ноги не шли. Сакура сама подошла ко мне, очень медленно, как будто боялась меня спугнуть. Я взял коробку в руки. Казалось, она просто спала, видела прекрасный сон, и мне не хотелось ее тревожить. Я провел пальцами по ее холодному сухому носику, как это обычно делал и накрыл крышкой коробку.

Окурок положил ее в эту холодную бездонную дыру и засыпал землей.
Что-то оборвалось, что-то потерялось, упало в эту дыру и никогда уже не вернется обратно, как бы мы не старались.