Шторы

Серые картинки сменялись одна за другой, черно-белые люди тоже. Они были повсюду, ими был переполнен автобус, единственным разноцветным пятном, которое портило всю картину, были мы, разношерстная компания, одетая в радугу. Какую реакцию вызывают волосы Сакуры, можно было лишь догадываться по их озлобленным косым взглядам в нашу сторону. Я оделся также как и на премьеру Бада, теперь это был мой парадный костюм на все случаи жизни, если бы меня хоронили, я бы хотел уйти именно в нем. Окурок, застилая нас стеной, защищал Сакуру от толпы, которая раздавила бы ее хрупкое тело на раз. На лице его были следы от краски. Казалось, мы сбежали с карнавала.

Я никогда не любил автобусы, но сегодня все эти мелочи доставляли мне невероятное удовольствие, и я мог просто думать, пока за окном мелькают многоэтажки, непонятная для меня архитектура и очень редкие зеленые пятнышки – парки. В последнее время я не мог остаться наедине и просто подумать обо всем, осмыслить, как быстро все меняется словно пейзаж за грязным окном душного переполненного автобуса. Со мной всегда были слова, которые голосили у меня в голове, так громко, что я не слышал самого себя.  А сейчас их нет, и я радуюсь этому небольшому затишью.

Кое-как пережив холода, и купив на выигрыш Хава со ставок новый обогреватель, мы встретили вместе еще одну весну. В этот раз она пришла быстро и была как никогда желанна. Из-за небывало сильного мороза, который накрыл город снежным куполом, мы почти не выходили из дома и словно впали в спячку. Однако именно зимой взошли воображаемые цветы и дали плоды наших трудов. 

Квартира преобразилась. Окурок, взяв творческий отпуск, не знаю, бывает ли такой или нет, однако он назвал это именно так и я не стал вдаваться в детали, начал работать над серией картин, которые не давали ему покоя с той самой осени. В квартире стоял вкусный запах краски, пол стал разноцветным, да и не только пол, любая поверхность, куда не посмотри, заиграла цветами радуги. Раньше мы этого не замечали, но Окурок оказывается неаккуратен и скорее всего это  являлось причиной его многочисленных выговоров на работе. На выигрышные деньги Хава мы купили ему холсты и мольберт, и целыми днями он пропадал в своем мире, отвоевав себе для творчества большой кусок у окна, из-за чего пришлось передвинуть стол. Надо сказать, наш деревянный друг этого уже не пережил и развалился как карточный домик, немного не дотянув до своего нового пристанища. Мы отправляли его на помойку как доброго товарища, хотя я уверен, что такое сравнение некорректно, другого я не придумал. Это было именно так.
Я тоже не сидел сложа руки, и у меня была почти готова здоровая рукопись. Я нашел одного фармацевта, который работал на рынке недалеко от дома и он, быстро определив происхождение таинственных таблеток, достал мне еще. Мне не терпелось закончить этот роман и приступить уже к следующему. Такого прилива сил я не чувствовал наверное никогда. 

А вот Сакуре стало хуже. Я понял это по тому, что в нашей комнате шторы были постоянно открыты. Из-за того что она много спала, я мог спокойно принять таблетку и творить несколько часов подряд без остановки. И больше нам не приходилось дежурить по утрам, поэтому я проводил долгие зимние ночи, делая свою единственную работу и отсыпаясь потом днем, когда свет ложился рядом в ожидании пробуждения. Это была моя самая любимая часть дня - все проснулись, на кухне пахнет дешевым быстрорастворимым кофе и свежей краской, а тебе не нужно вставать с кровати для очередного дня борьбы со своими демонами и страхами, которые ждут за дверью.

Вчера ночью я написал довольно много, и небывалый подъем жизненной энергии переполнял меня, однако адски болела голова. Сакура в утреннем свете выглядела ужасно. Как будто на кровати лежала мумия некогда красавицы-правительницы всего мира. Я поцеловал ее в холодный лоб и пошел за таблетками от головной боли. Больше всего я терпеть не мог именно головную боль. Помню, как-то в детстве сломал ногу, глупо споткнувшись о воздух и покатившись с лестницы вниз, и как солдат я выдержал это, не стонал, не плакал. Но вот когда у меня под вечер разболелась голова, я поставил на уши всех домашних.

Хава все еще спал, Бад уже ушел в театр для репетиции очередной слишком умной для нас постановки, а Окурок лежал на полу рядом с мольбертом с кистью в руках и спал. Я смотрел на них, и мне было жалко, что Окурок не видит этого и не нарисует эту картину.
Порывшись в аптечке, я нашел таблетки. Из Хавы довольно плохой фармацевт. Он всегда запрещал дотрагиваться до аптечки, говорил, что даст все сам, и вот я уже несколько месяцев подворовываю оттуда таблетки, но нагоняя от него так еще и не получил.
Пока шел до коридора в поисках сигарет, я подумал о том, что неплохо было бы все-таки купить часы и знать сколько времени. И прикупить стационарный телефон. В скором времени я собирался начать бегать по агентствам и издательствам, показывать свою рукопись, и иметь хоть какое-то средство связи было бы преимуществом.

Солнце грело так сильно, что я не стал надевать куртку, и вышел просто так в своей грязной майке и пижамных штанах вытянутых на коленях.

Здесь всегда было спокойно в любое время суток. Люди делились на два типа, если не говорить обо всех остальных возможных классификациях, коих насчиталось бы много: люди которые целыми днями работают и люди, которые не работают совсем, исключение составляют лишь алкоголики и дети, которые тоже не работают, но в этом и состоит их работа.

Природа оживала и я никогда не замечал насколько это прекрасное явление, особенно здесь, где казалось бы живет отчаяние, лучик света окутывает это почти материальное чувство, рождая надежду. И поэтому мне не хотелось покидать это место. Однако я обещал себе, что как только мою рукопись опубликуют, почему-то уверенность в этом меня переполняла, временами это даже пугало, я съеду, как бы больно это не было, и увезу Сакуру с собой. 

После того как ушел Алан, я рассказал им обо всем. В частности о том, что он призывал бежать отсюда. Они слушали меня очень внимательно, Сакура сидела рядом и гладила меня по голове. И мы договорились о том, что съедем отсюда, выкарабкаемся из этого дома, если нужно будет ползком, на коленях, день за днем делая по шагу к входной двери. И все очень торопились. Ближе всего к этому моменту был Бад, у которого с театром все складывалось крайне удачно, более того он даже успел пару раз сняться в рекламе шампуня и новой сверхмягкой туалетной бумаги. В театре он нашел себе подружку, которая в отличие от остальных его пассий, нам нравилась, да и он все время о ней говорил. В то время она как раз играла ведьму, и вокруг всей этой ситуации родилось много шуток. Он даже познакомил ее с нами, а это было уже серьезно. Хорошая девчонка. Не красавица, но держится гордо и обладает острым умом, да и что там говорить, красота в наше время теряет свою былую значимость. Единственный кто совсем никак не двигается это Хава. Поэтому немного подумав, я решил, что заберу с собой и его.
Я грелся на солнышке, забыв о сигарете. Удовольствия мне это больше не доставляло. Я все думал о том, как брошу и обо всех понедельниках, в которые этого не сделал. В планах у меня было много книг и мне нужно было время, а для этого здоровье, но сделать это будет не так уж и просто. Всегда удивлялся тому, как жизнь похожа на американские горки. Прочитал у кого-то это изречение и другого сравнения для меня больше не существует.

И вот спустя несколько часов, мы едем все вместе в этом треклятом еле ползущем автобусе, чтобы покататься на машинках в парке аттракционов, и если повезет прокатиться на колесе обозрения и на американских горках. Парк как раз недавно открылся. 

Хава и Сакура спали у меня на плече, Бад спал на плече у Хава, вчетвером мы как-то поместились на двойные сиденья, хотя не так уж это было и сложно, учитывая наши с Сакурой размеры, мы представляем с ней одного просто крупного человека и даже в этом сложении наш человек будет немного поменьше нашего большого друга. Он как раз охранял их сон. Мысленно мы с ним общались, глаза его горели, и я понимал, что мы думаем об одном. Это будет его следующая картина. Он смотрел на нас, не отрываясь, что выглядело довольно страшно, нужно было запомнить каждую деталь, переливы цветов и безмятежные выражения лиц друзей. И я тоже хотел запомнить этот момент во всех мелочах.

Ехали мы довольно долго, хотя на деле вышло около сорока минут. Растолкав недовольных черно-белых, мы с трудом вытащили полусонных друзей, попутно объясняя им где они, что они, и куда направляются.

Парк был небольшой, совсем крохотный по сравнению с тем, что располагается в другой части города, но именно поэтому я его и  выбрал. Он не был помпезным, все по делу, ничего лишнего. Старые деревянные фигуры, изуродованные временем, некогда красавицы, превратившиеся в дряхлых старух, встречали у входа. У одной из них не было глаза, что показалось мне довольно забавным. И такие фигуры были разбросаны на территории всего парка, и моим долгом было обойти каждую из них, поздороваться, это развлечение я решил оставить напоследок.

Самих аттракционов было немного, как в принципе и людей, от силы человек десять и ни одного черно-белого. Машинки, колесо обозрения, маленькие американские горки, какие-то вертушки и инопланетный корабль, на котором обычно тошнило, маленький бассейн с парой лодок в форме то ли гусей, то ли лебедей и комната страха. Если остальные аттракционы со временем обновлялись, то комната страха стояла здесь без изменений все семь лет моего проживания здесь и это естественно не предел.
Казалось, Сакура здесь ни разу не была. Глаза ее были широко открыты, бегали туда-сюда, пытаясь разглядеть все сразу. Она неожиданно стала маленькой девочкой лет семи, и выдавал ее не самый свежий возраст лишь лицо, которое было подпорчено временем и болезнью. 

Первой нашей остановкой были именно машинки. Совсем молодой парнишка со скучающим лицом, который сидел на кассе, еле двигаясь, продал нам билеты. Абсолютно такой же парнишка, единственным различием был лишь цвет футболки, посадил нас на аттракцион. Сакура и Окурок остались снаружи глядеть на нас.
Как и подобает мы врезались друг в друга, Бад смеялся как сумасшедший, когда ему удавалось подбить кого-то из нас и особо сильно мы не сопротивлялись. Чтобы раззадорить самого себя я представлял вместо Хава и Бада своего брата, как в детстве, но почему-то ни злости, ни веселья, которого я ожидал, обманутый своими воспоминаниями, я не испытывал. Пять минут прошли очень быстро. Я и забыл как быстро идет время, длительность которого ты не можешь контролировать, некая аллегория жизни. Я еще раз убедился как хорошо подходит сравнение американских горок. На секунду я задумался об этом. Если так подумать жизнь это не просто американские горки, ведь так? Это целый парк аттракционов, вот такой как этот с одноглазыми старыми фигурами изъеденными временем, комнатой страха, тошниловками, людьми, слоняющимися от одной услады к другой в поиске пятиминутного счастья, где американские горки, наши взлеты и падения, лишь часть общего ландшафта, притом не самая уж и важная ее часть.

Туда мы и направились дальше. Здесь нас уже встречала девушка, но она была ужасно похожа на сестру-близнеца тех парнишек, и от подобных сходств между работниками мне становилось как-то не по себе.

И снова на борт влезли только трое из нас. Я сидел впереди, как бесстрашный вожак с каменным лицом и бесстрашием в глазах, а на деле меня начало тошнить еще до того как мы тронулись, я еще ни разу не катался на американских горках, о чем тут можно говорить, если меня пару раз выворачивало лишь от катания на качелях. И буквально за несколько секунд до того как тонкий палец девушки коснулся кнопки запуска аттракциона, я выскочил из кабинки и принял роль зрителя. Бад визжал как кипящий чайник, а Хава истерически смеялся и скорее всего именно над нашим крикливым другом.
Сакура с открытым ртом наблюдала за этим процессом, держа меня за руку. Она слегка подрагивала на резких спусках, и я видел, как сильно она хотела оказаться рядом с ними, но я не мог пустить ее туда и думаю, она сама это понимала. Окурок же достав из внутреннего кармана какой-то клочок бумаги и маленький, уже почти до конца источенный карандаш, с серьезным видом, делал какие-то зарисовки. Розовые волосы, которые развивал игривый весенний ветерок, и они периодически хлестали меня по лицу, звук тупого карандаша на жесткой бумаге, и беззаботные крики друзей, доносившиеся с аттракциона – казалось именно так все и должно быть каждый день и никак иначе.

На колесо обозрения мы уже отправились все вместе, но пришлось разделиться по разным кабинкам. Чтобы все было честно, и Окурок не остался в одиночестве, Хава и Бад сели вместе в синюю кабинку, а я, Окурок и Сакура сели за ними в красную. Я не знал чего ожидать от этой поездки, парк располагался почти на отшибе и что мы сможем отсюда увидеть, я не представлял, да и колесо было не шибко большое. Но Сакура все равно  вцепилась в руку Окурка, словно за спасательный круг и дрожала, поглядывая через наполовину опущенные веки из смотровых окон. Кабинка страшно качалась и мне стало дурно, я уже несколько раз успел пожалеть о поездке сюда, о своем чертовом желании, возникшем  из-за дурацкого детского воспоминания несколько месяцев назад, у меня даже промелькнула мысль о том, что не надо было убегать из дома. И так происходит всегда, небольшое неудобство иногда доводит меня до того, что я жалею о том дне, когда появился на этот свет. Хава и Бад о чем-то оживленно разговаривали, и кажется, были единственными, кто наслаждался сегодняшним днем. Я чувствовал себя обманутым и даже ограбленным. Чувство мне это знакомо, я подвергся как-то налету банды подростков, которые вытянули у меня бумажник, с победоносным кличем они пнули меня напоследок еще раз по ребрам и убежали. Мне было интересно какие звуки они будут издавать когда обнаружат пустоту, но побитым тогда мне было от этого ни чуточки не весело. Сейчас я злился из-за того, что больше не чувствую того, что чувствовал много лет назад, мальчиком из портового города, безграничная радость как бы я не взывал к ней не охватывала меня, пару раз лишь дотронулась до плеча и то так тихо, что я не сразу понял, что это была она.

Они первыми достигли самого верха, и рты их застыли на середине разговора, словно кто-то там сверху нажал на паузу. Я ждал. Хотел увидеть то, что видели они. И когда через полминуты мы заняли их место, я понял. Многоэтажки лежали витиеватым лабиринтом, солнце светило прямо в глаза, маленькие черно-белые человечки, залитые монохромным светом, словно муравьи с заданной компьютерной программой четко шли в нужном для них и одном для каждого направлении, а впереди где-то вдалеке разлилась синей краской по нашему столу река – поблескивая словно маяк в темной ночи. Она завораживала и притягивала взгляд, всего каких-то полминуты и она уже исчезла из виду, но то непередаваемое ощущение, названия которому я не мог придумать, не покидало меня до самого конца. Я чувствовал, что моим коллегам по кабине тоже не дает покоя это чувство. 

Даже не сговариваясь, мы так и остались сидеть в этой кабине, прокатавшись дополнительных два круга. А река все так же мирно текла, никуда не торопилась, никому не подчинялась, ни от кого не зависела, она просто существовала и делала это надо сказать величественно. Я так и не понял, что же за чувство охватывало меня, не смог дать точного всеобъемлющего взрослого названия из десяти и больше букв. Я смотрел туда вдаль, где за серым городом текла такая разноцветная жизнь, а внутри полыхало то, о чем я не вспоминал несколько лет – надежда.