Шторы

Бада выписывали, и сегодня он уже должен был оказаться дома. Его не было больше месяца и я ужасно соскучился по этому депрессивному засранцу. Я отказался ехать со всеми остальными, от меня уже больше не требовали отговорок, я говорил, что не пойду и ко мне не приставали с уговорами, давя на жалость. Сегодня шторы были раскрыты, Сакура напоследок впустила свет в комнату, уложила его на свою постель, укрыла своим  тяжелым одеялом, словно бездомного кота.

Они должны были вернуться только вечером. Я отвечал за уборку помещения, и распределение обязанностей казалось мне очень несправедливым. Но так я хоть что-то мог сделать для Бада и поэтому, порассуждав немного над ситуацией, я решил, что все честно. Я убил на уборку около четырех часов и это только на то, чтобы убрать гостиную. Я был доволен результатом. Так чисто не было даже при Русском.
И эта уборка казалось то, чего мне так недоставало. Я привел в порядок мысли пусть и ненадолго. Спустя всего пару дней все начет обрастать ненужными вещами, грязью и пылью как снаружи, так и внутри. Но пока я доволен этими тихими часами, когда я в ладу с собой. 

Книга идет. Я уже написал около ста страниц и результатом я невероятно доволен. Правда я не понимаю о чем пишу и после творческого порыва не помню, поэтому каждый раз я могу объективно оценивать текст, словно читатель который столкнулся с ним впервые. Чудодейственные таблетки из аптечки Хава стали моими компаньонами, образцовыми помощниками, которых не нужно указывать в благодарностях или как соавторов. И пока Хава не заметил их отсутствие, я мог творить.

После уборки от нечего делать я решил сесть на крыльце и подождать их там, словно верный пес. Я прождал их целый вечер у подъезда нашего дома, но розовые волосы так ни разу и не показались из-за угла. Было очень холодно, поэтому чтобы не замерзнуть, я одел все куртки и свитера, которые нашел, получилось около шести слоев и, надо сказать, я даже не вспотел, но и не замерз. За пару часов я выкурил месячный запас сигарет; прочитал отрывок рукописи, который написал вчера и нужно было с ним ознакомиться как можно скорее; узнал как поживают дети у Майкла, соседа, который похож на живого мертвеца и если быть честным, я думал что он уже давно отошел в мир иной, но вот он  -  призрак. Хотя  я уверен, что событие это не за горами, дети, любимая женушка и ее родители, все живущие в одной тесной комнате высосали из него все соки. Я выслушал его, но слушать о том, что у меня все хорошо и я потихоньку пишу книгу, он не захотел.
Познакомился с опухолью мистера Уоттерса, старика который был немного моложе того, у которого я брал галстук. Причем в прямом смысле познакомился, на середине нашего, как мне казалось, формального разговора, он неожиданно поднял свою фирменную клетчатую рубашку всю в заплатках и показал свою драгоценную меланому. К такому я был не готов. Эта черная дыра, каким-то образом заблудившаяся в космосе, зияла на светлой почти просвечивающей коже немощного старика. Горло ужасно саднило, я еле разговаривал и чувствовал, словно умираю. Но лишь потом я понял, что дело то было не в выкуренных сигаретах. У меня болела душа. Хотя я был уверен, что истратил ее, она осыпалась с меня по дороге в это место. С каждой пролетавшей мимо меня минутой беспокойство нарастало. Они должны уже были давно вернуться, но их все не было.
Уже совершенно отчаявшись, я начал собираться обратно домой. То, что произошло дальше, я не мог предугадать. Мне показалось, что я сплю, все это лишь сон вызванный таблетками, галлюцинации. Иными словами, словно я выиграл миллионы в лотерею при этом, даже не покупая билет. По-другому и сказать не могу.

Под конец моего дежурства совершенно из ниоткуда появился Алан, которого я не видел уже несколько лет, с тех самых пор как умер Русский. Это была такая неожиданная встреча, что я не сразу узнал знакомого старика. А ведь он совсем не изменился. Я все сидел и думал, что за сумасшедший стоит и пялится на меня, к такому я не привык. И уже когда я собирался сказать ему пару ласковых, я заметил некую знакомую тень. На радостях, еще даже до конца не сообразив, что это был именно он, я бросился к нему на шею, немного не рассчитав силы, отчего он опасно пошатнулся.

- Мой мальчик! Ты совсем не изменился. Все еще живешь в этой грязной халупе? Ну ты даешь! - он без умолку тараторил, не давая мне вставить и слова, так и не выпуская меня из крепких, насколько себе это мог позволить пожилой человек объятий.

- Я уж думал не увижу тебя больше, вредный ты старикан, - мне хотелось так много ему рассказать и забыть о том, что он исчез тогда, не оставив мне ни прощальной записки, ни адреса, ничего, словно его никогда и не было в моей жизни.

Поначалу у нас с Русским отношения не складывались. Он вечно ворчал и ругался и почти все время именно на меня, но деваться было некуда. Аренду за квартиру он брал самую маленькую, наверное, во всем городе, а помимо этого, так сказать вдобавок,  я должен был помогать ему по дому, и меня это устраивало, учитывая свое бедственное положение. На несколько месяцев аренды, сбережений у меня хватало, но что делать потом я не знал, поэтому не привередничал и выполнял все что он мне говорил. Горничная - неплохая альтернатива бомжу, которым я мог стать в любой момент. Я тогда перебивался случайными заработками, стабильную работу найти не получалось. А может быть я просто и не особо этого хотел. 

  Однажды я увидел, как он читает ту самую книгу и подумал, что могу рассказать ему за чем собственно сюда приехал, сбежав в этот город от хорошей жизни. Я рассказал ему о своих больших планах - написать грандиозный роман, стать настоящим писателем и однажды вернуться домой, чтобы помахать своей свежеизданной книгой у них перед носом. Тогда мечты казались так близко, руку протяни и вот она, все казалось возможным. Он выслушал мои душевные излияния до конца, с серьезным видом кивая и вставляя периодически подходящие слова. А потом, когда я закончил, начал смеяться, так громко и весело, хотя я и не предполагал, что он был на это еще способен. Если я сегодняшний был бы тогда на его месте, реакция у меня была бы точно такая же. Потом он встал со своего любимого кресла, на которое сядешь, и пружины сразу же впиваются в зад, похлопал меня по плечу, вытирая маленькие слезинки - результат истерического приступа и сказал: «Ну ты и идиот!». С того самого дня наши отношения пошли на лад.

О Русском было известно на самом деле немного, и я постепенно складывал его образ, собирая по крупицам, деталям паззла, но всегда не хватало каких-то элементов. Он не любил говорить ни о себе, ни в общем, только когда немного выпьет, из него еще можно было что-то вытянуть, а пил он, надо сказать, редко. Поэтому когда он открывал рот,  я внимательно вслушивался в каждое произнесенной им слово, пытался уловить самые маленькие детали, которые могли ненароком проскользнуть в его речи, маленькие зацепки, казалось бы совершенно неразличимые.

Он родился в России, это я, между прочим, понял не сразу, и кличка Русский меня на эту мысль ни разу не натолкнула, наоборот, когда я узнал, что Русский на самом деле русский, я был очень удивлен. Родители  у него были самые обыкновенные, «труженики», он всегда с теплом отзывался о своих стариках, но детство вспоминать не любил. Только говорил, что был очень хилым и носил огромные очки на пол лица, примерно такие же, какие носил при мне. Потом началось трудное время, и я никогда не мог понять, что он все-таки имел в виду. По его словам он постоянно попадал в передряги и однажды даже оказался в тюрьме. 

«Я занимался плохими вещами. Очень плохими. И самое ужасное, что понял я это совсем недавно» - сказал он мне в один из таких вечеров в компании виски и холодной темной ночи за кухонным окном.

Таким же таинственным, совершенно непонятным мне образом он приехал сюда и поселился в этой квартирке, которая досталась ему совершенно случайно, он просто оказался в нужном месте в нужное время. Ухаживал за одинокой старухой, пока та не сыграла в ящик, и он неожиданно стал владельцем этой квартиры и довольно неплохого состояния. Она завещала ему все, что у нее было. Когда он говорил о ней, в глазах его стояли слезы, а в них, казалось если приглядеться, отражалась, словно обрывки из фильма, их история. Видно любил он эту старуху. И наша с ним ситуация была практически идентичная, что я находил крайне трогательным.

Обрывками я слышал о его сумасшедших друзьях, с которыми он играл рок, он называл себя великолепным гитаристом и песни получались у него что надо; о друзьях которые появились у него в тюрьме, но, к сожалению, он потерял с ними связь и вообще ребята были хорошие; о друзьях уже здешних, которые поставили его на путь истинный и помогли выбраться из ямы, но к концу его жизни их осталось всего пара человек. Казалось, что вся его жизнь состояла из приходящих и уходящих людей, он был словно вокзал, который не существует, пока там нет очередных пассажиров, путников ждущих свою дорогу. Вокзал - это начало начал и он был как раз таким человеком.
И большую часть всего этого я узнал как раз от Алана. Он жил в том же доме на пару этажей выше, в уютной просторной квартирке, которой он почему-то всегда предпочитал нашу грязную халупу, где, казалось, умерла сама старость, большую часть своего времени он проводил как раз у нас.

Через месяц после проживания там, я, наконец, заметил  очевидное. Я всегда был слепым человеком, и дело конечно не в зрении, но до сих пор не понимаю как упустил это из виду. Они были любовниками. Однако отношения у них были непростые. Они часто ругались, и доходило чуть ли не до драки, но в их дела я не лез. В моменты, когда они сосуществовали мирно, примерно три дня в неделю, рекорд – пять дней, я приходил домой, а они сидели у окна в своих креслах, Алан тогда перетащил к нам свое кресло, и читали газеты, а между ними неизменно стояла чашка дымящегося кофе, всегда одна на двоих. Я чувствовал, как по дому витает что-то семейное и любил проводить с ними долгие вечера. В отличие от Русского, Алан болтал без умолку, но никогда о себе, больше о том, что он прочитал в сегодняшней газете или услышал от коллег на работе, то, что волновало его куда больше, чем свое прошлое. Но мне хватало и этого. 

А потом выяснилось, что Русский болен. Узнали мы об этом примерно через год после того как я въехал в квартиру. Он даже не сказал чем болел, говорил, что это совершенно неважно, но я подозревал, что это был рак. Не знаю почему просто однажды проснулся и понял, что это был именно он.

Русский очень боялся оставаться ночью один, боялся умереть во сне, для него это было сущим кошмаром. Алан всегда работал в ночную смену, и мне пришлось перетащить свою тяжеленую кровать в гостиную, я сорвал спину в тот день, и спать с ним в одной комнате. Иногда, когда я не мог заснуть, я наблюдал за его беспокойным сном, сном человека, который скоро умрет и знает это, чувствует каждой клеточкой и помнит об этом даже во сне. Бывало он проснется посреди ночи, резко подбежит ко мне и, тряся за плечи, начнет что-то объяснять, рассказывать на русском, которого я, конечно же, не знал, и долго не мог успокоиться, продолжая что-то бормотать на своём родном языке. Я даже подумывал о том, чтобы начать учить русский, только чтобы понимать то, что он пытается мне сказать. Одно слово он повторял чаще остальных, почти в каждом предложении, я запомнил его и где-то записал примерное его звучание, но значение этого слова так и не узнал. Наверное, из таких его сонных приступов я узнал бы очень много о его прошлом, потому что прошлое это единственное, что у него осталось, скудное настоящее разваливается на части, а будущего и вовсе нет.

Я купил себе самоучитель русского языка, до того велико было мое любопытство, и не успев выучить и первую фразу, он умер. Сгорел очень быстро, всего за каких-то несколько месяцев от ворчливого, но здорового и живого мужчины, он превратился в ходячего мертвеца с вечно напуганными глазами, которые везде искали спасения.
Он умер во сне. Я проснулся, а душа его уже покинула это место. Я часто думаю о том, что возможно это единственный способ выбраться отсюда. Я не знал, что делать, поэтому просидел так пару часов, рядом с его трупом, рассказывая всякие смешные истории из детства, пока с работы не пришел Алан. Я помню, как он зашел, сел рядом со мной пока я рассказывал в очередной раз истории про портовых кошек, и не сразу понял, что перед ним лежит труп. Я и сам, если честно, забыл об этом. А когда до него дошло, у него случилась истерика, в порыве которой он отвесил мне знатную оплеуху. Я же не проронил ни слезинки.

Похороны устраивал именно он, сбережения Русского, которые тот откладывал как раз на этот день, Алан не тронул. После похорон, которые прошли как в тумане, Алан просто исчез. Я не выходил из дома, ждал когда он вернется, но он так и не пришел, но вместо него через несколько дней после похорон ко мне пришел черно-белый из юридической конторы и сообщил, что квартира теперь принадлежит мне. Стоила она мне всего лишь одной корявой росписи.

-Давай поднимемся домой. Ты не против? – сказал он совершенно неожиданно, хотя секунду назад тараторил о том, как же захламили двор.

Мы поднялись по лестнице, он ступал аккуратно, то ли боясь упасть, то ли тянув время, готовясь к встрече со своим прошлым, от которого он без оглядки убежал несколько долгих лет назад. Пока мы поднимались, я мысленно хвалил себя за то, что квартира убрана и радовался этому факту. Его глаза бегали туда-сюда, казалось, что мимо проносятся воспоминания, призраки, за которыми он не может уследить. 

Открыв дверь, я пропустил его внутрь первым, а сам немного постоял снаружи, как будто проверял заевший замок. Ему нужно было больше времени на то, чтобы все вспомнить. Он медленно скользил взглядом по коридору в сторону гостиной. Сняв свою дорогую на вид обувь, он прошел туда, даже не взглянув на кухню. Только он зашел в гостиную, взгляд его упал на пустое пространство около окна, где раньше стояли два совершенно разных, но таких сочетающихся вместе, словно из одного комплекта современного дизайнера кресла. Мне стало ужасно стыдно. Я выкинул их почти сразу после похорон. Когда я смотрел на них, мне становилось одиноко.

- Детская палатка? У тебя есть ребенок? – вскинув брови, тихим голосом он спросил меня.

- Нет, что ты. Долго рассказывать. Это моего друга. Он там как бы спит.

- Спит? – удивленно, он резко повернулся ко мне.

Я рассказал ему о каждом своем чудаковатом соседе и о розововолосой девушке-загадке, которая просто однажды появилась на моей постели. Рассказал ему все без утайки, со слезами и смехом, о ситуации, которая произошла с Бадом, но больше всего я, конечно, говорил о себе. Он слушал меня, обнимал и гладил по спине, словно ничего не изменилось, и не было этих ужасных событий и всех этих лет отчаяния.
Тушенка пришла на его голос, запрыгнула к нему на колени и сидела пока мы с ним разговаривали.

- А ведь не любила меня. Никогда не любила, а сейчас посмотри. Вот чудовище.

Не помню когда я в последний раз так без умолку говорил, но слова словно не заканчивались, а наоборот множились с невероятной силой и мы, перебивая друг друга, взахлеб орали на всю кухню, разделив по привычке одну чашку кофе на двоих.
Алан рассказал, что после смерти Русского, он захотел передать о смерти его семье, у него были братья, которые возможно захотели бы услышать хоть что-то о пропавшем родственнике. Из рассказов Русского, он примерно знал, где находился его город и дом, в котором он жил. Но приехать туда и найти его семью было очень непросто. Он искал родственников несколько месяцев, слоняясь по чужой стране. Деталей его путешествия, денежных, юридических, я не знаю, они меня особо не интересуют. В итоге он все-таки отыскал единственного оставшегося в живых брата, который был безумно рад и благодарен Алану за то, что хоть что-то узнал о Русском. Однако Алан не захотел возвращаться обратно, каким-то образом он получил хорошую работу резчиком по дереву и сейчас у него собственная фирма. Он сказал, что не понимает зачем Русский бежал оттуда, но понимает зачем туда бежал он сам.

- Дорогой мой мальчик. Я прошу тебя об одном, - он замешкался. – Беги из этой квартиры. Беги. Она отберет у тебя все, включая жизнь. Поверь мне. Мне, когда я убежал отсюда, даже дышать легче стало.

- Ты же знаешь, я не могу, - и это была чистая правда. Слишком многое было в этой квартире, я не мог просто уйти. – Да и устал я бегать, не в том возрасте уже. Хоть весь мир оббегай, своего места я все рано не найду. Я в этом уверен.

- Никогда ты меня не слушал, - сказал он, тяжело вздохнув. – Я хотел еще раз взглянуть на эту квартиру, больше я уже не вернусь. Ничего здесь не осталось, ничего больше не держит. Только ты вот. 

- Не волнуйся за меня, - я сказал это медленно и как можно убедительнее, но получилось у меня это видимо плохо. – Только, пожалуйста, пиши хотя бы иногда. Когда ты ушел, я потерял вместо одного, сразу двоих.

Алан обещал, что будет писать мне, и написал свой новый адрес на клочке отодранных от стены обоев, с бумагой у нас всегда были проблемы. Он еще раз обошел квартиру, сел на кровать, потискал Тушенку и начал собираться.

- Не могу я здесь больше находиться, - сказал он мне, надевая свои ботинки, мне очень была интересна их стоимость, но этого я все-таки решил не спрашивать. – Только ради тебя такой путь проделал. Вижу ты жив здоров, да и рукопись пошла, я рад за тебя. Но не забывай о том, что я тебе сказал.

Он обнял меня по-отцовски, крепко, так что стало аж больно, наверное, он пытался сдержать слезы, как и я.
Я вдруг вспомнил о том, что меня так долго мучало.

- Ты ведь знаешь русский?

- Вроде люди не жалуются, - с усмешкой сказал он, подтирая мокрые глаза.

Я побежал в свою комнату. Мне нужно было найти бумажку с тем самым  словом, значения которого я так и не узнал. Вот человек, который мне поможет. Даже если это было какое-нибудь междометие, частица, что-то бессмысленное, ненужное, я должен был это знать. На самом дне единственной тумбочки я нашел-таки то, что искал. Бумажка эта помялась, но все-таки написанное мною несколько лет назад было еще различимо.

Я показал ему это слово, по крайне мере то, как я слышал его, для меня оно не имело никакого смысла. Рассказал ему о том, что Русский часто говорил его в бреду, тряся меня за плечи посреди ночи, о том, что оно не давало мне покоя все эти годы.
Алан несколько раз попытался произнести то, что я там написал и у него получилось. Вот оно это слово. Именно так оно звучало.

Он положил свою руку мне на плечо и глаза его наполнились слезами. Он разгадал тайну этого слова, а я все еще томился в неведении. Он обнял меня еще раз, отдал бумажку, открыл входную дверь и, не оборачиваясь ко мне сказал:
- Сын.

Он вышел, оставив дверь открытой, я смотрел на то, как он уходит, а в тишине громким эхом отзывалось сказанное. Я не мог сдержаться и впервые за столько лет я заплакал о Русском. Дикое одиночество и грусть окутали меня, словно я вернулся в тот день и он по-прежнему лежал на кровати в гостиной. 
Когда я снова открыл глаза, у открытой входной двери стояла шайка моих друзей и недоумевающе смотрела на меня.