Шторы

Не знаю сколько времени у меня ушло на дорогу обратно домой, но когда я пришел все, за исключением Окурка, уже спали, а значит, время уже было позднее. Я тихо закрыл за собой скрипучую дверь и, раздевшись, прошел в гостиную и сел на краешек кровати у ног Бада. Единственным источником света служила лампа, которая стояла на подоконнике и освещала белый холст. Окурок стоял неподвижно, даже не повернувшись ни разу в мою сторону, словно статуя с кистью в руках он сверлил взглядом полотно, как же я его понимал. И в какой-то степени мне даже сделалось легче, осознание того, что я не единственный кто борется с белым листом, вселяло надежду.

Я сидел в этом слабо освещенном помещении, а в голове крутилась лишь одна мысль. Как же мне хорошо. Я – рыба, изгнанная из аквариума. Тот самый маленький человечек размером с куклу с рыбьей головой. И после долгих минут, часов,  казавшихся вечностью, чья-то добрая рука опустила меня обратно в аквариум. Я наконец-то чувствую себя в своей тарелке, полной объедков и испорченных от долгого лежания продуктов, которые вместе создают неповторимую симфонию запаха тухлятины. Вот оно мое общество – единственное, которое я знаю. И смогу ли я когда-нибудь жить по-другому? Даже если выпадет такая возможность?

Мое пьяное внимание привлекло коричневое пятно. Это пятно на полу на данный момент казалось очень интересным явлением. Я пытался вспомнить откуда оно здесь появилось. Хотел услышать забытую историю.

- Ты в порядке? – мои размышления прервал тихий голос Окурка.

- Это был тяжелый вечер, - сказал я, не вдаваясь в подробности. Когда живешь с большим количеством людей лучше ничего не рассказывать кому-то одному, иначе свихнешься рассказывать одну и ту же историю несколько раз подряд. Он кивнул.

- Ты так быстро ушел, - сказал он с укором. – У Хавьера есть для нас новость. Поэтому не планируй ничего на завтра. Его что-то сильно беспокоит. Нужно устроить консилиум с большим количеством пива.

Я посмотрел на спящего Хава. Он лежал неподвижно и отрешенно, на самом краю кровати, так, будто сейчас упадет. Что-то надвигалось и это чувствовали все. Грозовое облако стучало в окно. Мне вдруг стало невыносимо одиноко.

Хава был из тех людей с безразличной физиономией без тени эмоций, которому, казалось, было плевать на все и всех. Но именно он решал все наши проблемы и каждый из нас точно знал, что никогда не останется один. Сколько раз он выручал Бада и меня, только одному ему известно. Но никогда он не обращался к нам за помощью. Ни разу. Казалось, у него не было проблем вовсе. Живет на деньги матери, ему всегда есть где спрятаться, куда убежать в случае катастрофы, всегда есть дом с едой и несколькими горничными, он занимался любимым делом, и целыми днями спал и бродил по улицам. И многие наши знакомые, которые все реже начали появляться в нашем доме, ужасно завидовали такой жизни. А он просто отшучивался и называл себя счастливчиком. И лишь в такие редкие дни консилиумов он мог излить свою душу, ничего не скрывая рассказать обо всем, что наболело. Он был слишком сильным и умным человеком, и поэтому жить спокойно у него не получалось. Глупым людям в этом плане всегда был легче.

Я забрался на кровать и лег между ними. Там было достаточно места для моей худой туши. Бад повернулся ко мне и, не открывая глаз, поделился одеялом. Укрывшись до самого подбородка, не смотря на жару в квартире, меня одолевал озноб, я быстро провалился в сон.

Проснулся я от криков Бада, который носился по гостиной со сковородкой, а Хава стоял в сторонке с кружкой утреннего еще дымящегося кофе и наслаждался зрелищем. 

- Не подходи. Только не подходи, - кричал Окурок заслоняя телом свой холст.

Опять мышь. Только эти гости вызывают у Бада такую реакцию.  Я присоединился к Хаву и тоже начал наблюдать за  этими дикими танцами. Все закончилось громким стуком железа о пол и финальным криком Бада.

 
- Прости меня, - сказал он почти плача. Ему всегда было больно от этого. 

Бросив сковородку рядом с местом преступления, он сразу бросился ко мне в объятия, повторяя то какой он плохой человек. Хава избавился от улик и тоже присел к нам, успокаивая впечатлительного друга.

- Если уж жребий выпал мне, я должен до конца нести это бремя, защищая семью, ведь так? Это наша территория, да? – пытался он успокоить сам себя.

И правда, с этим ничего не попишешь. Несколько лет назад, когда еще только начали появляться хвостатые первопроходцы, мы вытянули жребий. У каждого в этой квартире есть своя неизменная роль. И Баду досталась не самая приятная. 

Вырвавшись из оков крепких рук своего друга, я пошел в комнату. Меня до сих пор знобило, и чувствовал я себя отвратительно. 

Первой мыслью, когда я вошел в комнату был вопрос – где шторы? Словно в стене зияла огромная дыра, и свет непривычно водопадом вливался в серое помещение. Я стоял завороженный таким казалось бы простым явлением и не мог оторвать глаз. Но чего-то не хватало, что-то изменилось, и шторы здесь были не причем. Кровать Сакуры была аккуратно заправлена. Я подумал, что к ознобу добавился еще и бред.  Я вышел. Зашел обратно. Но Сакуры по-прежнему не было.

- Где Сакура? – я выбежал из комнаты, напугав этим Окурка, который чуть не испортил по моей вине белый холст. – Ее нет в комнате.

- Может, решила прогуляться, - предположил Хава, но его беспокойный голос не внушал доверия.

Я вышел во двор. Там ее не было. Прошел до соседнего магазина. Там ее не видели. На детской площадке позади дома тоже. На могилке Тушенки лежал венок из разноцветных цветков, сорванных рядышком. И тогда мне кажется, я все понял, хотя принять этого пока не мог.

Я не рассказал о своих догадках остальным. Подумал, расскажу на сегодняшнем консилиуме. Окурок и Бад пошли за провиантом, а я засев в своей комнате пытался справиться с удушающим чувством одиночества, покрытым ознобом и внутренним землетрясением. Голова болела от невероятного количества мыслей, которые в конвульсиях бились у меня в черепушке. Укутавшись одеялом и открыв настежь окна, я пытался восстановить дыхание, но получалось у меня это плохо. И внутри все невыносимо болело.

В комнату зашел Хава, плюхнулся на заправленную, без единой складочки кровать Сакуры, так что сердце мое на секунду екнуло. 

Он пристально смотрел на меня и, кажется, читал как книгу. Ему все всегда было известно, и больше всего раздражало, что он знал, но ни слова никогда не говорил, лишь немым упреком посматривал своими глазищами на мое трясущееся тело. 

- Поговорим об этом потом, - сказал он, строго показывая на меня пальцем. Руки у него были вдвое меньше чем у Бада. – А сейчас...Она ушла, да?

Что я мог ответить? Ответы были только у нее. Однако я был уверен, что так оно и есть. Она ушла. Я снова не сказал того, что хотел. Снова не успел.

- За день до этого, я сказал, что люблю ее, - тихо сказал я, и голос мой дрожал то ли от озноба, то ли от надвигающихся слез.

- Тогда понятно.

- Что понятно? – недоумевающе спросил я.

- Ты спугнул ее. Вы так похожи. Бегуны. Ты постоянно бегаешь от проблем, а она наоборот, когда все становится хорошо, убегает туда, где плохо. Неужели ты все еще не понял? – он сделал небольшую паузу пытаясь понять мою реакцию на сказанное. Я если честно ничего не понимал. – В этом нет твоей вины. Она бы все равно рано или поздно ушла. И если тебе станет от этого легче, я уверен, что она тоже тебя любила. Так как может только Сакура.

Какая же это любовь? Она пришла и ушла, оставив меня с еще большей дырой в сердце, чем была до нее. Я так о ней ничего не узнал. Она так мне ничего не сказала и оставила мучиться от вопросов до конца жизни. Совершенно точно, я ее больше не увижу. А может ее и вовсе не было? Это разыгралось мое больное воображение. Ее не существует, она призрак, тень. Не бывает так, что человек есть и его нет одновременно. Ее не существует. И я просто схожу с ума.

- Хочешь, я повешу то, что осталось от штор? Там осталось немного, но все-таки.

Я этого не хотел. Но кивнул, и Хава сразу же пошел в гостиную и вернулся оттуда с потрепанным куском желтого гобелена. От прежних штор осталось чуть меньше половины. Пока он сражался с ними, пришли парни с огромными пакетами, полными бутылок и еды, купленных никак иначе по акции. Бад говорил, что жизнь по акции не так уж и плоха.

- Объявляю консилиум открытым, - торжественно сказал Бад, поднимая кружку с пивом.

Оно был отвратительное на вкус, но это не имело особого значения. Притащив позаимствованное у соседей радио, мы настроились на частоту с популярными на сегодняшний день песнями и пытались немного охмелеть. Главное правило консилиума – не разговаривать на трезвую голову. Музыка конечно поражала. Из десяти прослушанных композиций лишь в двух был заложен хоть какой-то небольшой, но все же смысл и в трех включая две вышеупомянутые, не упоминались гениталии и секс. На одиннадцатой песне, которая характерно началась, как и остальные семь, Хава выключил эту музыкальную коробку. 

Достав из пакета тяжелую артиллерию – водку, мы приняли на грудь, и перешли сразу к делу.

- Без лишних предисловий, друзья мои, скажу, я устроился на работу, - сказал Хава хлопнув рукой по столу.

Мы все немного удивились. 

- Куда? – спросил Бад, подливая себе в стакан русского дьявола.

- Туда. В букмекерскую контору. Мне предложили, я согласился. Жизнь катится в никуда, мне уже почти сорок, а я еще даже ни разу толком не работал.

- Тебе тридцать пять, - поправил его Окурок.

- Какая разница сколько мне лет. Ничего из года в год не меняется. Теперь я, наконец, стану достойным членом общества – черно-белым.

Мертвая тишина заполнила кухню. Никто не знал что сказать, даже Бад, мастер речей, молчал.

- Черт. Ненавижу себя. Никчемный болван, - сказал Хава и опрокинул очередную рюмку. – Давайте поговорим о другом. Как прошел вчера твой вечер, чувак?

Я начал рассказывать им о вчерашнем приеме, немного преуменьшая масштабы. И шампанское было дешевое, еда безвкусная, все говорили посредственности, в общем, худшие представители черно-белых. Неизменным я оставил лишь две вещи: того паренька Кефина и писателя.

- Нам обязательно нужно сходить на его дебют, - отозвался Бад.

- А что вообще такое дебют? – недоумевал Хава, который уже хорошенько набрался, из нас четверых он хуже всех переносил алкоголь.

Мы смеялись и пили. Озноб отступал и лишь дурные мысли, заблудившись, изредка забредали в голову. Из купленного осталась всего одна бутылка, можно было считать, что консилиум походит к концу. Мы обсудили все, что не могли на трезвую голову, Хава выплакался. Мне было больно смотреть на его страдания, в какой-то степени я его понимал, отчего становилось еще хуже. Окурок рассказал о том, что его позвали в одну мастерскую и творить он будет теперь там, дело обретает серьезные обороты, и он надеется на целую выставку в местной галерее. А Бада пригласили играть в главном театре города, но он, по его словам, пока не готов к такой ответственности. Мы говорили о жизни, о смерти, о родителях, о Сакуре. И мир казался не таким уж и сложным под несколькими бутылками водки. Здесь на маленькой кухне мы когда-то нашли приют и разделили одиночество друг друга. Но было ужасно тяжело. Буря все еще пряталась где-то в квартире, готовая вот-вот разразиться.

- Чувак, ты брал мои таблетки? – меня словно ударили по голове слова Хава, взявшиеся из ниоткуда, секунду назад мы обсуждали странное имя девушки Бада, которая точно будет в нашей компании своя.

- Какие таблетки? – пьяный мой голос прозвучал крайне неправдоподобно.

- Давай на чистоту. Чувак, наркоманом заделался?

- Да что ты говоришь? Я принимаю их просто как заправку для мозга, – язык заплетался, возможно это прозвучало глупо, но по другом объяснить я не мог.

- А что тебя тогда так потрясывает? Дай угадаю, таблетки закончились? Никогда мне тот торгаш не нравился, учились вместе. Долго ты его еще не увидишь.

- Что ты...

- Ты чертов обманщик, - устало сказал Хава. – Слабо писать без них? Да какой из тебя тогда писатель. Эта работа - заслуга этих таблеток, а не твоя. Я так тобой гордился, пока не залез в аптечку. Ты посмотри на нас – мы барахтаемся сами без помощи. Сами. А ты мухлюешь. Позорище. Посмотри в зеркало, самому не противно? 

- Хавьер... - Окурок положил свою руку на его плечо.

- Что? Хочешь сказать не так? Хотел бы и я найти такую волшебную таблеточку, чтобы бац и смысл жизни нашелся и ты уже бац и не такое дно.

Окурок взял меня под руку и повел к входной двери, а Хава все продолжал кричать мне что-то вслед. Перед глазами все плыло, я явно перебрал и на утро не вспомню и половины из того что он сказал, но сейчас слова его словно мячик на игровом поле пинбола то и дело бьются о стенки разума. Как только мы вышли на веранду, все содержимое моего желудка решило последовать нашему примеру. Пока я стоял там, согнувшись напополам, мне казалось, что дальше идти уже некуда, вот сейчас станет темно, вот она кульминация, сейчас пойдут титры моего фильма. Смерти нет, есть только конец ленты, после которой просто ничего нет.

А ведь Хава был прав. Прав во всем.