Шторы

Он не ночевал дома уже неделю. Окурок успокаивал меня, говорил, что Хава ночует на новой работе и все с ним хорошо. Ему просто нужно немного времени разобраться с работой, да и не только с ней. И вот я остался практически один. Окурок тоже лишь забегал на несколько минут забрать и оставить вещи, целыми днями он был в мастерской. Единственным моим компаньоном долгими одинокими вечерами был Бад, да и он так уставал, что почти сразу ложился в постель. Теперь я спал с ним. Я не мог находиться в своей комнате, стены давили на меня, казалось будто в любой момент потолок обрушится, и похоронит меня под своими обломками. И от мысли о том, что я был бы не так уж и против, мне становилось только хуже.

Я старался не сидеть дома. Бродил по книжным, нашел парочку новых хороших мест и почти каждый раз встречался с тем малым Помоги-себе-сам, сидел на скамейке с местными пьяницами, которые были довольно приятной компанией, качался на качелях игнорируя приступы тошноты, делал все только чтобы не оставаться совсем наедине.  И завтра я планировал сходить на дебют Кефина. Иными словами ломку я переживал более-менее хорошо. За исключением одного крайне неприятного побочного эффекта. Я снова не мог писать.

Я писал страницу за страницей, а потом удалял все разом. Мне ужасно не нравилось то, что получалось. И это была лишь одна из проблем. 

Вчера уже ночью, отчего я испугался и резко проснувшись не мог понять откуда идет звук, позвонила Вирджиния и  сообщила мне что у нее есть для меня новости и завтра я должен охранять телефон как зеницу ока, в ожидании ее звонка. Что я и делал.

Время всегда тянется мучительно долго, когда чего-то ждешь. Это становится невыносимой пыткой. Я бродил туда-сюда по комнате, кружил вокруг телефона, сидел рядом на холодном полу, но телефон был предательски нем. 

Как я докатился до такого? Сижу вроде бы в квартире, не хоромы, но крыша над головой есть, а ощущение того, что вокруг руины, апокалипсис накрыл землю и я остался один, а впереди никого и ничего нет. Одним лишь своим существованием я потерял всех, а мысли мои лишь занимала та белая маленькая таблетка, которая решила бы все проблемы хотя бы на несколько часов, хотя бы одна, хотя бы половинка. В аптечке Хавы точно ничего не было. Я просмотрел каждую пилюлю, а сейчас аптечка и вовсе куда-то делась со своего законного места, и как бы я ее не искал, найти не смог. 

Писатель... Да какой из меня писатель, я и человек то никудышный, неудачный эксперимент моих родителей. Я вспомнил о своем детстве и доме, откуда бежал сломя голову, и вроде не так уж там было и плохо. На секунду я задумался о том, чтобы вернуться. На самом деле у меня всегда была припрятана заначка, во внутреннем кармане папиной куртки, он тоже там всегда все прятал, место надежное, проверенное временем, заначка с деньгами на автобусный билет обратно домой. Даже в самые безденежные времена я не думал о том, чтобы тронуть ее и сейчас она словно звала меня.

 В какой-то степени и я был таким же счастливчиком как Хава, я мог уехать, у меня было какое-никакое пристанище на случай землетрясения, а то как меня там примут это было уже другое дело. Бывало ночью, когда я не мог уснуть, а Сакура все еще лежала напротив, укрывшись одеялом с головой, словно крышкой гроба, я фантазировал о том, как примет меня моя семья. И как обычный человек, я надеялся и представлял только лучший исход. 

Моей любимой фантазия – мать, открыв дверь, со слезами ударила бы меня, так сильно как я это заслуживаю, а потом окутала бы меня теплыми объятиями, отец же был бы скуп на эмоции, но по венке на виске, которая всегда выдавала его эмоции, я бы знал, что он безмерно счастлив видеть своего блудного непутёвого сына. И пусть руки мои были бы пусты, как и сердце и душа, потерявшее в странствиях практически все, я был бы им нужен, так же как они нужны мне. И дом, который несмотря на года, все также стоит и ждет меня словно маяк заблудшего путника. Деревья у дома стали большими, высились, поглядывая в ожидании моей фигуры на дороге. И в комнате моей ничего не изменилось, все также стоит на своих местах, словно я лишь вышел в магазин за продуктами для ужина. Я часами мог представлять эту сцену. Но открыв глаза, я все также лежал в сырой халупе, а за душой ничего не было, даже хотя бы приблизительного будущего.

От этих мыслей хотелось выть. Я чувствовал себя потерявшимся в супермаркете ребенком, блуждал среди людей и джунглями полок в надежде найти свою мать. Прямо сейчас я так хотел быть найденным. 

Все внутри снова ныло и, как бы я старался не думать о таблетках, я не мог. Я знал что там, на кухне стоит открытый ноутбук, с белым листом на экране и ждет меня, процессор его укорительно громко работал. Я пытался сесть и написать что-то стоящее уже больше сотни раз за прошедшую неделю, но так у меня ничего и не получилось. 

Писатель, которого я встретил тогда на вечере, был для меня больше не примером для подражания.  Сейчас я его ненавидел. Ненавидел его вдохновляющие речи. Ненавидел его уверенный размеренный голос. Ненавидел за то, что не мог быть им и с каждым днем пропасть между нами с катастрофически быстрой скоростью росла. Он был для меня напоминаем того, что я никогда не встану на его место и иллюзии, которые я так оберегал все эти годы теперь были действительно лишь иллюзиями, я наконец-то это увидел.
Писатель, который не может писать без наркотиков. Лишь в таком ключе я мог использовать слово писатель по отношению к себе. Черт. Я такой глупец. Всю жизнь им был и ничего не изменилось, лишь локация, лишь люди, лишь степень моей худобы и размеры дыры в груди.

После тех его речей, когда я брел домой прекрасной ночью, перед тем как мир мой обрушился, я думал его словах. Точнее о вопросе, который он задал нам всем, и на который мне так отчаянно хотелось ответить.

Практически в самом конце своего выступления он задал вопрос: Кто такой по-вашему писатель? Я ждал когда он сам ответит на него и ответ у него явно был, но это был не мой ответ, свой я должен был найти сам. И шагая по пустынной дороге, освещённой светом фонарей, вот что мне пришло в пьяную после большого количества выпитого дорогого шампанского голову.

В детстве, когда кто-то говорил слово писатель, я представлял эксцентричного человека в однотонном черном свитере, в очках и возможно с бокалом вина, а на фоне его компьютера или у чересчур изощренных представителей, печатной машинки, огромное окно с великолепным видом на дома, людей, в общем, на что ни на есть жизнь. И  этот образ, сложившийся у меня еще в детстве, не вязался с моим отражением в зеркале. 

Внешне на писателя я совсем не был  похож. Глупо  упомянуть банальную фразу: Нельзя судить человека по обложке. Так, что же у писателя внутри? Единственный писатель, которого я видел в живую, был тот человек с вечера, но можно сказать, что ни с одним писателем близко я не был знаком и даже с тем, что сидит внутри меня я еще не подружился. Поэтому остается только гадать. Или, в конце концов, опираться на собственные ощущения.

Немного поразмыслив тогда я пришел к трем вариантам того как можно описать писателя, по крайней мере как бы я описал себя сам.

Писатель - это воин. Каждый день похож на битву, на которую тебя толкает жизнь абсолютно голого и обезоруженного против армии в тысячу, а иногда больше противников. 

Писатель – это булимик. И это ни в коем случае не обесценивание заболевания пищевого поведения и его представителей. Я был знаком с этим коварным заболеванием, и в какой-то степени писательство чем – то на него похоже. Правда, это не шутка. В голову ежедневно приходит столько мыслей, столько идей, столько образов. Они множатся с силой атомных ядер во  время цепной реакции. И все знают, что процесс этот неуправляемый. И ты сходишь с ума от этого беспорядка в голове и единственный способ от этого всего избавиться, это выплеснуть все это на бумагу, иначе не поможет ничего.

Писатель - это сомнамбула. Человек, страдающий лунатизмом. Ночной бродяга без пункта назначения, который просто не может жить по-другому. Не умеет.

И сейчас я сижу и думаю об этом. Насколько это все подходит мне? Возможно в какой-то степени. Но в ту ночь я забыл о самом главном качестве настоящего писателя – талант. И с этим у меня как раз таки большие проблемы.

Дождевые капли выбивали незамысловатую мелодию. Я открыл окно и пустил в комнату свежий воздух. Запах мокрого асфальта и земли сразу же наполнил гостиную. Уже вечерело и я, не включая свет, стоял у окна, облокотившись на подоконник, и пытался раствориться в происходящем. Дождь всегда оказывал терапевтический эффект и по странному стечению обстоятельств, в мои самые темные времена, ко мне приходил этот доктор, играл свои мелодии успокаивал меня, неизменно мне становилось легче. 

Наверное, все это идет из детства. Я как-то задумался об этом и не нашел никакого другого объяснения. В ночь после бабушкиных похорон я не мог уснуть, и было так невыносимо больно, что я не мог даже двинуться, заплакать, я просто лежал в своей кровати и смотрел немигающим взглядом в потолок. Меня отвлек сильный шум дождя за открытым окном. Нужно было закрыть его, нельзя чтобы стол, который стоял прямо у окна с моими драгоценными бумагами намок. Я заставил себя встать и так и остался у открытого окна. Сама погода скорбела вместе со мной и в ту ночь, мне казалось, я был совсем не один. Но сегодня я ничего не чувствовал. Я открыл окно настолько, насколько это было возможно, высунулся, почти по пояс. Большие и быстрые дождевые капли били по лицу, шее, спине. Через пару минут я вымок до нитки, но мне было все равно. Я хотел почувствовать. Я ждал того самого облегчения, спокойствия, надежды хотя бы на секунду почувствовать хоть что-то кроме боли и отчаяния, чувства безысходности. Я простоял так долго и стоял бы еще дольше, сколько бы потребовалось, но наконец, раздался громкий звук телефона. От неожиданности я чуть не выпал из окна.

Подхватив по дороге чью-то футболку и вытерев вымокшее лицо, я поднял трубку.

- Я уж думала ты не возьмешь. Сказала же охранять, - недовольно сказала Вирджиния, несмотря на то, что ей пришлось ждать от силы секунд двадцать.

- Извини, отошел ненадолго, - спорить и ругаться с ней я не стал, хотя было ужасное желание наконец-то это сделать.

- Я всего лишь хотела сказать, что твоя рукопись находится на рассмотрении, - сказала она и замолчала, словно я должен был что-то сказать.

- Отлично, - выдавил я из себя единственное, что пришло ко мне в голову.

- Но мы столкнулись с одной проблемой. Никто еще не говорит о публикации, но ты не указал свое имя. Моя команда не может работать с бесхозной рукописью. Есть рукопись, значит есть и автор, - она снова замолкла в ожидании моего ответа.

 Но ответить мне ей было нечего. Я уже начал сомневаться, что писал когда-либо эту рукопись.

  - Так что? Как нам тебя называть? Если задуматься, я и сама не знаю твоего имени.

- Откуда тебе его знать? Ты никогда не спрашивала, - сказал я немного грубее, чем хотел. На другом конце провода раздался длинный виноватый стон. – Пускай будет Химура.

- Химура? – удивленно спросила она.

- Да.

- А какое все-таки твое настоящее имя?

- Ты имеешь в виду имя, которое мне дали мои родители? Это не так уж и важно. Меня уже давно тем именем не зовут. Химура подходит.

- Как скажешь, - сказала она. – Как только что-то станет известно, я тебе позвоню. Приятно познакомиться, Химура.

Даже не попрощавшись, она повесила трубку.

Я даже не сразу вспомнил свое настоящее имя, слишком долгое время я ходил безликим и безымянным, уже отвык от того как оно звучит. Это имя кажется таким чужим и неправильным. Я - Химура. Да, именно так.

Подростком мой брат увлекался японской литературой и культурой. Даже было время, когда он учил японский язык. Это доставляло ему невероятное удовольствие, он хотел поскорее вырасти и уехать в страну восходящего солнца, но как показало время что-то пошло не так. Какое-то время он ел только палочками для еды и перед едой неизменно произносил «Итадакимас». Я до сих пор иногда по привычке говорю это магическое слово, так оно врезалось в память. Я любил наблюдать, как он вырисовывает иероглифы, эти рисунки всегда вызвали у меня некий трепет. Однажды он купил себе словарь японских имен в букинистической книжной лавке. Небольшой томик с желтыми листами и потрепанной красной обложкой. Иногда когда брат куда-то уходил, и я оставался один, я тайком брал эту книгу и читал. Там было столько странных и смешных имен, которые вызывали у меня восторг. Я часто сидел и думал, а что было бы, если бы меня звали иначе. Мне хотелось имя из этой книжки. Я даже как-то подошел к матери и спросил можно ли меня назвать вот так и так, на что она ответила, что у меня есть свое имя.

Но что меня поражало больше всего, так это значения этих имен, необычные и волнующие. И вот однажды я встретил его - имя, которое действительно меня зацепило.  Химура - пылающая деревня. Вот оно. Тогда я еще не знал, как сильно оно на меня повлияет. То, что я чувствую сейчас и чувствовал многие годы, пытаясь дать этому чувству название, я нашел его еще в детстве. Как бы глупо это не звучало, во мне пылает деревня. Горят дома, деревья, пожар полыхает, как загнанный зверь, мечется из стороны в сторону, а я стою и смотрю на это и не знаю, что делать. И с этим мне надо разобраться.