Шторы

Оказывается причиной того, что Сакура надела свое лучшее платье был наш поход в театр. Я долго вспоминал о том, когда же мне сказали об этом, но вспомнить так и не смог. После моего странного припадка, танцев вокруг ноутбука и долгого истеричного смеха, я пошел одеваться.

Ничего приличного найти, конечно, не удалось и мы с Хавой пошли на охоту. Я был знаком с парочкой соседей, у которых можно было одолжить рубашку, галстук и брюки. Или хотя бы что-то из этого. Но почти никого не оказалось дома, за исключением одного старика, чьего имени никто никогда не знал. Я взял у него галстук, остальное висело на мне мешком, и галстук был меньшее из всех зол. Если бы он не висел на мне, я бы удивился. В итоге образ мой получился таким: брюки я взял у Хава, пришлось утянуть их бельевыми веревками, чтобы так сильно не спадали, сверху на мне была все та же футболка, мы решили, что деятели искусства оценят авангардный рисунок и дополнили мы это ядовито-желтым галстуком старика. И я еще больше стал похож на сумасшедшего. Однако Хава далеко от меня не ушел. Мы вдвоем определенно выделяемся на фоне черно-белых.

- Тебе точно лучше? Можешь остаться дома, думаю, Бад не расстроится, - сказал мне Хава, перевязывая мой галстук. Никогда не умел их красиво повязывать и не любил их за свое бессилие всей душой.

- Я не могу его так подвести. Знаешь, даже если бы был на другом свете, все равно бы как-нибудь выбрался туда на него посмотреть. Хоть один из нас действительно занимается тем, что ему нравится.

Мы втроём переглянулись и слабо, очень устало улыбнулись, хоть как-то приободряя друг друга и самих себя. Я не знал чем раньше занималась Сакура. Не знал ее желаний и мечт, к чему она стремится или хотя бы стремилась раньше, но все-таки она очень чего-то желала, всем сердцем, так же как и я, наши вымученные улыбки источали одинаковую энергию. Хава когда-то был футболистом, с малых лет он гонял мячи. Но получил травму в выпускном классе, перенес операцию на колене, после чего не смог до конца восстановится.

Потерял возможную стипендию в колледже и не оставалось ему ничего другого как пойти по стопам отца и стать фармацевтом. Рассказал он мне о своем прошлом лишь однажды, по пьяни, и больше мы не возвращались к этой теме, остальные, конечно же, не знают об этом. Они считают, что он просто очень любит футбол и азарт и поэтому постоянно ошивается в букмекерских конторах, называя это своей единственной и любимой работой.

И с Бадом раньше в нашей банде неудачников было четыре человека. Он с детства мечтал стать актером, и данное ему имя при рождении не оставляло ему другого выбора. Он не пошел в колледж, как и я, ушел из дома, приехал сюда. Но актеров, надо казать бесталанных и глупых, здесь оказалось слишком много, куда больше чем его амбиций, надежд и желаний. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами и при этом не подорвать здоровье, ему было необходимо оставаться таким же красивым, ведь это один из немногих инструментов по взбиранию на гору славы, по наставлению одного из друзей Хавы он устроился в тот самый стриптиз-клуб «Маска», где и работал по сей день. Но как ни странно удача ему улыбнулась, и сделала она это именно там. Чертовка.

Окурок единственный отличался от нас. Он делал то, что любил. И хотя он утверждал, что делает что-то не то, я видел как он горит своей работой. И работа у него была круче не придумаешь. Все-таки он рисовал комиксы, которые читали и у которых, хотя бы немного, но были поклонники. Я много раз спрашивал его о том зачем он живет с нами. Получает он прилично и стабильно, нашел бы себе приличную квартирку недалеко от офиса. Возможно, у него даже получилось бы найти себе женщину. Но он всегда отнекивался, я так и не понял, что же им такое движет.

За час до начала мы вышли из дома. Стоял уже вечер, и было довольно прохладно. Я забеспокоился за Сакуру и не пройдя и ста метров, пришлось вернуться обратно домой, найти для нее что-нибудь потеплее, из-за чего в итоге мы опаздывали, а потом и вовсе нам пришлось бежать, и сцена эта опять таки была похожа на сцену из второсортной комедии.

Театр был ничем иным, как большой подсобкой. Спустившись в подвал какого-то бизнес-центра, мы оказались в довольно приятном фойе, но на театр это все-таки похоже не было. По крайней мере, он был не таким, каким я представлял себе обычные театры. За исключением людей. Казалось, здесь собралась вся богема города, и мы вписывались в эту обстановку как никогда раньше. Вот уж не думал, что когда-то сойду за своего среди богемной молодежи. Видимо жизнь потрепала меня намного сильнее, чем я думал.

Мы пришли как раз к тому времени, когда людей начали запускать в зал. Наши места располагались в первом ряду, прямо у сцены, мы были почетным зрителями, которые, так сказать, повлияли на становление возможно великого артиста, золотого самородка, во что я действительно всем сердцем верил. Спектакль должен был уже вот-вот начаться, но Окурка не было и без него мы зайти не могли. Хотя бы потому, что билеты были у него.

Хава начал не на шутку нервничать. Он сам никогда не опаздывал и терпеть не мог людей, которые опаздывают, даже по уважительной причине. Я не мог перестать смотреть на Сакуру. Она оглядывалась и восхищенно хлопала своими редкими ресницами. Она дышала ровно и размеренно, и грудь ее опускалась и поднималась, словно лёгкий прибой океана омывал песчаный берег. Какая же она была красивая. Я бы убрал все эти афиши статных красавиц-артисток и вместо них повесил бы ее портреты. Ни одна женщина, которая смотрела на меня с плакатов, за всю жизнь не смогла бы, сколько бы не извиваясь и томно вздыхая, кривя брови и губы, показать эмоции глубже, чем это делает Сакура одним только взглядом. Она заметила, как я бесцеремонно смотрю на нее, и опустила глаза, слегка улыбаясь. Я не могу подходить к ней без спроса, она слишком смущается и пугается, а это последнее что я бы хотел сделать. Но если бы я мог к ней просто подойти и коснуться, то просто обнял бы за плечи, аккуратно чтобы не сломать хрупкое тело. Просто обнять и остаться так хотя бы ненадолго.

Тут в двери влетел Окурок. Тяжёлыми шагами тяжелого человека он топал в нашу сторону, обливаясь потом и сопровождая все это действо отрывистым громким дыханием. Они с Хавой перебросились недовольными взглядами, и мы сразу направились в зал.

Усевшись на мягкие кресла, мы начали дожидаться появление нашей звезды. Об этих креслах поговорить нужно отдельно. В зале их было около ста, может чуть больше, и все они были абсолютно разные. Совершенно непохожие друг на друга, словно их собирали по крупицам со всего города и его окраин. Я не заметил ни одного одинакового кресла. Какие-то были совсем уже протершиеся, какие-то совсем новенькие, местами вместо кресел стояли стулья, такие же непохожие друг на друга, яркие, темные, с кляксами, которые явно не были частью его дизайна, и мне было так жалко, что я не могу рассмотреть их все. Людей прибавлялось и через несколько минут после того как мы зашли, в зале не осталось ни единого свободного места. Кто-то усаживался на пол, кто-то на ступеньки небольшой лестницы, а кто-то совершенно скромный стоял, вжавшись в стену. Была в этих креслах какая-то магия, выразительная, ловко подобранная метафора. Зал был полон такими же непохожими друг на друга чудаками и бродягами, скитающимися по заброшенным закоулкам своих грез, которые совершенно случайно забрели в это место и слились в прекрасную симфонию, которая черно-белым никогда не будет доступна. 

Бад не страдал боязнью сцены и никогда не входил в ряды тех, кто нервничает перед важным выступлением. Но все-таки я переживал за него. Словно родитель на первом выступлении своего ребенка я сидел весь на нервах и был невероятно горд и знал, что когда он выйдет на сцену по моей щеке скользнет слеза радости. Я хотел, чтобы скорее уже все закончилось. Хотел остаться с ним наедине, расспросить обо всем, каждой мелочи и детали, посмотреть на счастливую улыбку, которая на секунду ослепит меня. И судя по лицам моих друзей, они ощущали сейчас абсолютно то же самое.

И вот действие началось.
Если честно, я сидел и совершенно ничего не понимал. То, что происходило на сцене, совершенно не складывалось в моей голове в цельную картинку и не имело абсолютно никакого смысла. Но люди вокруг нас охали, одобрительно цокали, хлопали, щелкали пальцами, выкрикивали слова, значения которых я не знал и даже не представлял, что они могли бы значить, записывали что-то в своих блокнотах, которые имелись почти у всех в зале, фотографировали, снимали видео, вставали, садились, вставали, садились, плакали, хлюпали носом, театрально высмаркивались в ажурные носовые платки разных форм, размеров и цветов, словно соревновались в красоте, активно жестикулировали руками, показывали непонятные жесты, махали своими веерами туда-сюда, не отрываясь от сцены и ежесекундно кто-то обязательно прихлебывал кофе из фарфоровых чашек, которые имелись, а то и по две штуки, у каждого присутствующего здесь. И это прошло еще только полчаса от начала. Я все думал о том, что же меня ждет впереди. Мне было куда интереснее смотреть не на постановку у себя перед носом, а на спектакль, который проходил позади меня.

Я, правда, старался сфокусироваться на постановке. Но у меня этого абсолютно не получалось. Я окончательно потерял суть, ту тоненькую нить, когда на сцену вышел зомби. Однако грим у него был отменный, этого я не признать не мог. Но Бада все не было. Я смотрел на своих друзей, они тоже пытались вникнуть в происходящее, казалось, получалось это только у Сакуры. Именно здесь было ее место. Я пообещал себе, что буду водить ее сюда чаще. На деньги Окурка естественно, у меня денег не водится.

И вот, наконец, появился Бад. Точнее юноша, отдаленно напоминающий его, если бы я не жил с ним так долго, не знал язык его тела, энергию, которая витает вокруг него то, скорее всего, не узнал бы его, но все-таки это был он. Весь в золотых блестках, с головы до пят, он блестел в свете прожекторов, словно звезда, выточенная в форме статуи Давида. Не знаю, конечно, кого он изображал, но выглядел он прекрасно. Судя по всему, близилась кульминация, и именно он был вишенкой на этом сумасшедшем торте. Он прошел до середины сцены, все действующие актеры, которые до этого шумно что-то обсуждали, замолчали и тихо смотрели за тем как он идет.

Греческий хитон до самых лодыжек покрывал его золотое тело и привлекал внимание абсолютно всех. Разношерстная, разноцветная компания, собравшаяся вокруг него на сцене, блекла на его фоне. Он встал на самой середине сцены, медленно, словно в замедленной съемке поднял голову к потолку с невероятной грустью и вселенским страданием. Я заметил, что по щеке его течет крупная слеза, сливаясь с кожей и становясь такой же золотой. Мне было интересно, видят ли остальные люди, сидящие на затворках, это невероятное действо. Скорее всего нет, и теряют они что-то очень важное. Потом неожиданно он что-то выкрикнул, опять-таки что-то, что я не смог разобрать, хотя сделал он это так громко, что мурашки побежали по всему телу.

Свет неожиданно выключился, в темноте было слышно лишь отрывистое дыхание зрителей. Затем свет опять озарил зал, но Бад уже стоял совершенно голый, и как я и думал, в точности изображая знаменитую статую Микеланджело. Свет снова потух, но на этот  раз было понятно, что это конец.

Люди долго сидели в темноте, не дыша, не двигаясь. И только когда через пару минут снова включился свет и на сцене оказались актеры, заклятие словно сняли и громкие овации заполнили маленький зал. Аплодисменты и крики не смолкали, и мы с удовольствием стали  частью этого безумства. Спустя минут пять это все-таки начало надоедать, но толпа казалось, и не собиралась расходиться. Мы перекинулись взглядами и молча согласились на том, что пора отсюда выбираться. Задача эта была довольно непростая. Пока мы расталкивали людей, которые были таким же счастливчиками, как и мы и сидели в первом ряду, я успел пару раз отдавить кому-то ногу, возможно даже одному и тому же человеку, а Окурок, который замыкал нашу змейку, закрепил это все сильными непроизвольными толчками своим телом каждого сидевшего на его пути, так сказать, сладенькое на десерт.

И лишь когда мы выбрались из этой чёртовой людской ловушки и оказались в фойе, можно было глубоко вздохнуть. Здесь было прохладно и хорошо, и  мы простояли так несколько минут не в силах надышаться свежим воздухом.

- Что это было? – Окурок сказал эти слова так серьезно, что мы начали смеяться. Громко и долго, мы смеялись, а грозные бабушки-смотрительницы, сидевшие у входа, косо на нас поглядывали.

- Я ничего не понял, - сдерживая смех, сказал я.

И каждый со мной согласился, даже Сакура, которая, казалось, познала суть этой постановки. Мы все стояли и смеялись, а народ начал выходить из зала, наполняя фойе не только собой, но и различными звуками, похожими на те, что я слушал в течение всего представления, только на этот раз они были куда громче. И каждый выходивший оживленно обсуждал эту постановку со своими компаньонами. И из обрывов их речей я понял, что они тоже ничего не поняли, но просто хорошо это скрывали, обвешивая громкие слова мишурой из мудрёных эпитетов и метафор. Отчего мне снова захотелось смеяться. Однако какое-то впечатление на меня эта пьеса все-таки  произвела. Я не понимал какое, но просто чувствовал это, а значит не зря высидел два часа.

Мы ждали, когда выйдет Бад. Было интересно посмотреть на то, как он пойдет домой в этих золотых блёстках, которые, скорее всего не вымоются все и за неделю. Однако его все не было. Сакура совсем устала, поэтому я повел ее к скамеечкам в темном уголке фойе, а Хава и Окурок, громко смеясь и обсуждая постановку, моментами парадируя выходящих из зала людей, остались караулить Бада у входа. Группа из пяти молодых парней в совершенно сумасшедших сочетаниях в одежде, прильнули к импровизированному дискуссионному клубу моих друзей, они каким-то образом слились в этой небольшой компании, которая приняла их за своих.

Я смотрел на них издалека, пока Сакура, положив голову мне на плечо, дремала. Давно она не выходила из дома так надолго, день был действительно насыщенный и я боялся, что ей может стать плохо под вечер. И на душе у меня было неспокойно. Возможно это остаточный эффект месяца, проведенного в забытье, или из-за сегодняшнего неожиданного творческого припадка, но что-то нехорошее кричало у меня внутри.

Людей становилось все меньше, вопли прекратились, а Бад все не выходил. Тогда Окурок и Хава пошли за кулисы. Я не представлял, что внутри у этого зверя, но вернулись они спустя минут пятнадцать без него и жестом показали мне на дверь. Я растерялся. Я все смотрел на Сакуру и не знал, что с ней делать. Окурок подошел к нам, аккуратно взял ее на руки, она даже не шелохнулась и мы вышли отсюда. Я подумал, что в следующий раз я приду сюда максимум через месяц, ибо злоупотреблять такими вещами нельзя, сегодняшняя доза и так была слишком большая и вредная для здоровья.

- Он сказал, что у них намечается афтепати. Я даже не сразу понял значения этого слова, чувак, - шепотом сказал Окурок.

- Он был прекрасен. Единственное хорошее, что могло произойти с этим спектаклем, - с сигаретой в зубах сказал Хава. – Он был действительно звездой. Я не сомневался в нем.

Мы все согласились. Это действительно было так. Но что же за тревога меня мучала? Я убедил себя в том, что всего лишь голоден. Мы договорились о том, что приготовим праздничный ужин из продуктов, которые сегодня днем купили Хава с Сакурой, но Хава конечно не подойдет к плите и на десять метров, его появление на кухне в принципе крайне не желательно.

- Хавьер сказал, что ты написал сегодня что-то. Это так здорово. Я за тебя рад, чувак, - все еще шепотом говорил Окурок.

Он трепетно относился к Сакуре как к единственной женщине, которая присутствует в его жизни. Они часто обсуждают художников, искусство, он советуется с ней о выборе краски и кистей. Их разговоры всегда были за пределами нашего понимания, поэтому часто они разговаривают только вдвоем, словно дети, которые делят один секрет на двоих, и никто не вправе лезть в их палатку.

- Да, кстати. О чем ты писал? Дашь почитать?  - Хава говорил со мной, но смотрел куда-то сквозь меня или, если точнее сказать, в никуда.

- Да я если честно и не знаю, что написал, - сказал я и две пары глаз удивленно посмотрели на меня.

Придя домой и уложив Сакуру в постель, прямо в  своих праздничных одеждах, мы отправились на кухню. Хава же был сослан в гостиную, и иногда оттуда доносились жалобные вздохи и упование на жизнь, что  я находил крайне забавным.

Продуктов было немного, но если Окурок берется за дело, то не стоит и сомневаться получится истинный кулинарный шедевр и неважно какие имеются ингредиенты.

Мне досталось самое легкое. Я нарезал салаты. Всего их было два. Много ума не надо чтобы нарезать овощи, и я обычно справляюсь со своей задачей успешно, пара порезов не в счет. Как только нарезка была закончена, Окурок отпустил меня, а сам остался делать что-то с курицей, попутно что-то помешивая, нарезая и пробуя.

Через пару часов пришел Бад. Весь золотой, он осыпался, оставляя за собой еле заметный шлейф из золотых блесток, что было довольно метафорично, мне хотелось запомнить этот образ. Он весь сиял от счастья, и улыбка просто не слезала с его лица, поддерживая определенные границы, за которые нельзя было выходить. Он быстро разделся, и прямо так мы сели за стол.

Парни обсуждали эту постановку без остановки, перебивая друг друга, пытаясь найти какие-то символы в тех или иных ситуациях и персонажах. А я смотрел на Бада, который тихо их слушал, медленно пережевывая пищу.

- Как думаешь, сценарист имел в виду хотя бы половину из того, что мы тут понавыдумывали? – неожиданно обратился Хава к Баду.

Он молчал, видимо пытаясь обдумать этот вопрос, который на самом деле был довольно тяжелым. Задай его самому сценаристу, он, наверное, и сам сразу не смог бы ответить.

- А о чем вообще была пьеса? – я решил немного облегчить задачу, хотя и этот вопрос не казался таким уж простым.

- О любви, - немного подумав, ответил Бад. – Знаете, если не можешь найти в чем-то смысл, всегда можно сказать о любви. Универсальный ответ. Никогда не промахнешься.

Я задумался.  Да, это гениальный ответ. И он видимо тоже не знал о чем была эта постановка. Да не так уж это было важно. «О любви» - вполне исчерпывающий ответ, который меня устраивал.

Посидев еще немного, мы решили ложиться спать. Все устали, да я и сам, не смотря на то, что провалялся весь день, валился с ног. К ноутбуку я так и не подошел, решил оставить нашу с ним встречу на завтра. Было как-то страшно смотреть на то, что я там написал в совершенном беспамятстве. А еще страшнее было продолжать. Но это была уже другая проблема.

Окурок залез в свою палатку, и уже через пару минут было слышно его тихое похрапывание, Хава мыл посуду, попутно ругаясь на засохшие пищевые остатки. Я решил перекурить и наконец-то нырнуть в кровать. Воздух по вечерам с каждым днем становился все холоднее и холоднее, скоро наступит зима и нужно уже думать о том, как утеплять квартиру. Обогреватель, который достался нам еще от Русского, в прошлом году сгорел, и последние несколько недель холодов мы спали все в одной комнате, и иногда даже прижавшись и уложившись сложной комбинацией на маленькую кровать все вместе.
Я зажег сигарету и медленно втянулся, едкий дым дешевых сигарет словно прожигал во мне дыру. Я надеялся снова встретить Тушенку, это инопланетное существо не появлялось в квартире уже… Я не мог вспомнить, когда в последний раз ее видел. Этот месяц и в правду прошел мимо меня. Стало так одиноко и все чего мне сейчас хотелось – погладить свою кошку.

Неожиданно мне на плечо упала большая тяжелая рука. Я по привычке дернулся и уронил сигарету на землю, а пепел во время полета попал на куртку Окурка. Мне нужно было как можно скорее стряхнуть его и тот факт, что сзади меня стоит какой-то тип с большими руками меня волновал меньше всего. Отряхнув и проверив тонкую ткань на целостность, я обернулся. Это был Бад. Никогда не замечал, что у него такие большие руки, просто огромные. Он смотрел на меня немигающим взглядом и, потянувшись в карман, взял у меня сигареты.

- Что скажешь, чувак? – устало спросил он.

- О пьесе? Или конкретно о тебе?

- О пьесе мне и так все понятно.

-Ты был прекрасен, - сказал я, полный искренности, он неодобрительно хмыкнул. – Нет, правда. Ты был единственным хорошим, что было в этом представлении. Я, конечно, не особо понял какой посыл ты нес, врать не буду. Но мне, человеку далекого от театра, это не так уж и важно. Понимаешь, я не знаю, как объяснить. Но то, как ты вошел. Как смотрел на потолок, не знаю уж что ты там искал, во всем этом было столько шарма и вселенской грусти, что сердце защемило. Нет, правда, чувак,  не шучу. Я был так горд тобой. А слеза, которую ты пустил – это было… откровение.

- Слеза…Скажем так, этого в сценарии не было. Можно сказать…импровизация, - он сказал почему-то это так грустно, несмотря на ту же самую улыбку, с которой ворвался в квартиру.  – Да, чувак. Если все мной так восхищаются после такого, должно быть я вообще ни на что не способен.

- Бад…

-Бад. Эх, старина Брандо перевернулся бы в гробу после такого. Всегда ругал мать за то, что она дала мне такое имя. Зови меня просто Джеком, жизнь была бы куда проще, и не пришлось бы мне сверкать во всех смыслах своим голым задом.

Его мать, домохозяйка в третьем поколении, с ума сходила по Марлону Брандо. И сколько бы отец Бада не пытался уговорить беременную женщину дать малышу имя попроще, она ни в какую не соглашалась, устраивая истерики по этому поводу каждый день. И в итоге они сошлись на том, что назовут ребенка Бадом, прозвищем Брандо в юности. И хотя никто не знал, что Бад это имя напрямую связанное с известным актером, сам Бад знал и его требования к себе были высоки.

- Бад. Я…

- Не надо. Пошли домой. Холодно.

Я не стал с ним спорить. Холодный ветер пробирал до костей. Я хотел поговорить с ним потом, сидя в еще теплой кухне, наедине, сказать ему, что он не прав. Он никогда не мог здраво оценивать ситуацию, особенно если это касалось его самого. Слишком многого он всегда от себя просил. Я действительно им восхищался, и он должен был это знать.

И это начало – всего лишь начало. У меня сегодня было подобное, не в таких масштабах, но все же. Я хотел рассказать ему о том, как написал целых пятнадцать страниц текста, не имея ни малейшего понятия о чем писал и как это сделал; о том, как Хава и Окурок влились в компанию богемных бородатых подростков; о том как Сакура смотрела на происходящее с нескрываемым восторгом и какая она была красивая, ведь он ее так и не увидел, и мне хотелось хотя бы рассказать ему об этом, описать каждую деталь ее образа; о том как мы готовили для него ужин.

Но как только мы зашли в квартиру, он рванул к кровати. Сказал, что ужасно устал и хочет спать. Я не мог ничего сделать. Пускай отдыхает, и завтра я расскажу ему все, что не успел, и даже может больше, вспомню что-нибудь еще. Сейчас самое лучше, что мы могли сделать это пойти на покой. Все остальные уже спали мёртвым сном. Я пожелал ему доброй ночи и пошел в свою комнату. Сакура все также лежала в своем красивом платье, прическа совсем испортилась, но менее красивой она конечно не стала. Я не трогал ее, не стал раздевать.

Накрыл ее одеялом, как она любит, с головой, но боясь за нее все-таки оставил голову открытой.

Казалось, осенняя хандра потихоньку уходила. Я глубоко вздохнул и лег прямо в одежде. Она была пропитана театром, семейным ужином и ночным разговором, окутанным сигаретным дымом и мне хотелось продлить этот день, хотя бы такими заплывами в воспоминания. Но я уснул практически моментально.

Этой ночью, не дожидаясь утра, Бад вскрыл себе вены.