8
Это было утро важного дня...
Я перемешивал мюсли и видел, как солнечные лучи тонут в медовой массе, как искрится клюква и перекатываются цукаты. Даже завтрак сегодня выглядит иначе...
На мне выглаженная белая рубашка, пиджак, зауженные классические брюки, начищенные ботинки и бархатная бабочка. Провожу рукой по волосам, глядя в зеркало. «Достаточно ли я хорош для него? Поймёт ли он, что я хочу ему сказать? Почувствует ли...».
В автобусе людно, шумно, а я какой-то излишне нарядный для этой атмосферы. Пытаюсь отвлечься от грустных мыслей, смотрю в окно, а там метель, оттого завывает на сердце тоска.
Все уже собрались в концертном зале. Сейчас там только участники. Над сценой витает творческий дух, гул голосов накрывает словно колпаком, я нахожу своих друзей; мы перекидываемся изредка фразами о том, как сильно волнуемся, и, в то же время, подбадриваем друг друга.
- Ох, я почувствовал ваше беспокойство, как только пересёк порог зала,- рассмеялся Хосок,- Я в вас верю, поэтому не стоит так переживать. Получайте удовольствие от того, что делаете. Это же джаз. Настоящий сеульский джаз! Его нужно играть с улыбкой, слегка двигая бёдрами в такт,- учитель рассмеялся, заражая смехом всех своих учеников, кто-то начал тут же подмахивать бёдрами, изображая игру на контрабасе, трубачи и вовсе истерично пустились в пляс, играя на несуществующих инструментах.
А позади учителя стоял я, вытирая потные ладошки о жёсткую ткань штанов.
Пока все шумели, я упустил момент, когда учитель повернулся ко мне.
- Всё в порядке?- спросил он, заглядывая мне в глаза. Мои уши вспыхнули, я перевёл взгляд куда-то в пол, ладони соскользнули, я выглядел так нелепо,- Тэхёни,- преподаватель коснулся моего подбородка кончиками пальцев, заставляя посмотреть на себя,- Запомни, что главное – это спокойствие.
Вдруг я почувствовал, как он взял в свою руку мою потную ладонь.
- Видишь,- прошептал он, словно гипнотизируя,- так бывает, когда волнуешься. Поэтому,- он прижал мою ладонь к своей рубахе, на которой тут же остался потный отпечаток,- не думай ни о чём...
Его кто-то позвал, и, прежде чем отпустить меня, Хосок словно проник в самую душу и завладел моим сознанием. Я на секунду будто потерял слух, и только чувствовал биение его сердца. Тяжёлое, размеренное, оно словно пыталось утихомирить моё, сокращающееся подобно взмахам крыльев колибри.
Прикосновение улетучилось, и пальцы вяло подрагивали, застыв в воздухе. Мой юношеский мир, в котором я до сих пор жил, растрескался и рассыпался на миллионы сверкающих осколков.
- Мне так весело,- схватила меня за плечи Дора, исполняя озорной танец.
- Пытаешься меня соблазнить?- усмехнулся я, приходя в себя.
- А у меня есть шанс?- подмигнула она.
- Даже не знаю,- мы вместе залились смехом. Всё же настоящие друзья всегда знают, как поднять настроение.
- Не забывайте, что вступаем с третьего такта,- сказал Вансо, окидывая нас ищущим поддержки взглядом.
- Мы-то не забудем, Вансюююю.
- Не называй меня так,- буркнул Ван.
- Бука,- показала она ему язык и отвернулась. А я видел, как он продолжал смотреть на неё, слегка приоткрыв рот и почти не моргая. «Это любовь»,- пронеслось у меня в голове.
Мы сидели в зале, пока другие молодые оркестры выступали. Наступила наша очередь. Несмотря на лёгкое волнение, всё прошло лучше, чем мы ожидали.
После выступления вновь вернулись в зал. Я оглядывался по сторонам в поисках Хосока, но его нигде не нет. «Может, ушёл...».
Один за другим на сцене мелькали юные артисты, а в зале эхом отдавались звуки, наполненные воодушевлением и торжественностью. Ощущение того, что скоро мне идти за кулисы, сделало мои колени слабыми, а дыхание редким.
Так бывает всегда, когда любовь сильнее тебя, когда она побеждает тело и дух, когда она управляет твоим сознанием. Так бывает всегда, когда каждый день лишь для одного человека, а без него вместо кислорода – вакуум. Так бывает всегда... И ты просто стоишь и смотришь вперёд на плотную красную ткань, за которой сидит тысяча человек, перед которыми должен выступить, но не можешь сделать и шагу из-за кулис. Так бывает всегда.
А бывает ли так всегда, когда всё же преодолеваешь что-то в себе? Что-то, что кричит тебе: «ЛИБО СЕЙЧАС - ЛИБО НИКОГДА!». И ты говоришь себе: «Да, Тэхён, у тебя получится».
И бывает ли так, что мимо вас вдруг проходит фантом вашего кумира, который много лет назад так же выступал на сцене с признанием в любви, и ты вдруг сливаешься с этим фантомом в единое целое и шагаешь шаг в шаг с ним. А потом перед тобой уже фортепиано, и ты садишься за него. Руки вдруг потеют, я невесомо приподнимаю ладонь перед собой, ощущая сердцебиение Хосока, закрываю глаза и касаюсь клавиш.
В моей музыке – ода безответно влюблённого человека. В моей музыке – боль и страдание. И тоска, которая съедает меня. И слёзы, что проливал ночами в безнадёжном вопле, рвущемся из груди наружу. В этой музыке я совсем нагой... уязвимый... прозрачный.
Я хочу высказать всё сейчас. Так, чтобы раз и навсегда. Хочу поставить точку. Хочу сыграть, чтобы меня отпустило навсегда. Хочу открыться и забыть. Хочу, чтобы пальцы ломались при каждом нажатии на клавиши, истребляя прошлого меня, истребляя во мне потребность быть на сцене, истребляя мою боль. Истребляя мою любовь...
Я играю со слезами на глазах, передо мной словно пелена, непроницаемая, мутная, и я тону в ней, не в силах выбраться.
«Хосок, я тебя люблю»! «ХОСОК, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»! «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ХОСОК»!
Я кричу это каждой нотой, каждым всхлипом. Я отдаю всего себя этой музыкой ему. Посвящаю всего себя этой музыкой ему. Только ему.
Я всё ещё тот шестилетний ребёнок, что стоит перед телевизором и смотрит на человека, в которого влюбился, который видит того, с кем судьба свяжет его раз и навсегда. Что это? Провидение или же совпадение?
Я еле нахожу в себе силы доиграть, поднимаюсь со стула, выхожу в центр, кланяюсь и быстро иду за кулисы, выхожу через запасной выход из актового зала и убегаю... от самого себя. От тысячи человек, что аплодируют вслед. От Хосока.
Бесконечный пустой коридор незнакомой академии, падаю на пол, прижимаясь к стене спиной, и всхлипываю, потому что там так болит. Ах, если бы вы только знали, как болит...
В пелене слёз вижу какое-то движение. Вижу знакомый пиджак, и рубашку, на которой высох след от моей ладони. Вижу, как он падает передо мной и как тянет к себе, как слепого котёнка, которому так нужно прижаться к своей маме. И я трясусь в его объятиях, потому что он сам дрожит...и плачет. И мы плачем вместе в пустом коридоре, смешивая слёзы друг друга в самую солёную горечь на свете.
Я веду влажными губами по его мокрой щеке и нахожу губы, прижимаясь к ним, потеряв контроль. Его губы тёплые и такие родные. Мы не целуемся. Мы просто прижимаемся губами и плачем навзрыд.
Он тянет меня ещё ближе, я утыкаюсь носом ему в шею, и мы лежим, тяжело дыша и прикрыв глаза. Словно бежали марафон. Словно целые сутки скитались по пустыне без воды. Словно... нам было одинаково плохо.
- Меня ждут родители,- шепчу я.
Он сжимает мои плечи сильнее.
- Не хочу отпускать,- еле шевелит губами Хосок, глядя на стену перед собой.
- Спасибо вам за всё...
Я отстраняюсь от него на трясущихся руках, встаю с третьей попытки. Держусь за стену, пытаясь придти в себя. Медленно ухожу, оставляя Хосока одного в коридоре...