7
Конец зимы принёс резкое похолодание, и, пока термометры неукоснительно понижали градус, я страдал от частых насморков. В репетиционной всегда сидел в маске, а на крышке фортепиано лежал бумажный носовой платочек.
Весёлая Дора встречала меня всегда фразой: «Ходячая бацилла пришла», на это мне только и оставалось, что, усмехаясь, мотать головой и отвечать «и тебе привет».
— Через неделю мы будем принимать участие в отчётном годовом концерте. Будем выступать от лица нашей академии, — сказала подруга во время обеденного перерыва.
— Я слышал об этом. У нас же вроде готова программа, не о чем волноваться, — заверил её я.
— Ты прав.
— Слушай... а там только оркестровые выступления будут представлены?
— Нуу...- прищурилась Дора, взглянув на меня с подозрением, — Ты что, хочешь уйти из оркестра?
— Я? Нет, что ты... ещё рано. Просто, если бы была такая возможность, я бы хотел выступить.
— В таком случае, тебе не со мной нужно говорить, а с учителем.
— Ох...- я тяжело вздохнул и посмотрел на свою тарелку риса. С Хосоком не говорил наедине с того самого дня, когда он коснулся моей груди, а сейчас так неловко. Я боюсь, что один момент не выдержу и поцелую его, потому что это чувство не даёт мне покоя в голове. Не даёт покоя, когда он долго стоит перед кем-то и объясняет ошибки, когда слишком сильно хвалит других, когда он слушает чью-то «чужую» музыку, прикрывая глаза, благоговея перед звуком.
А что достаётся мне? Сухое «ты можешь лучше». Я слышу это изо дня в день, и, складывается впечатление, что я не могу лучше. Никогда не смогу.
Но хочется выступить перед ним, чтобы доказать, что я достоин его. Достоин больше, чем кто-либо ещё из сидящих рядом.
— Извините, — постучался я в учительскую после занятий.
— Проходи, Тэхён, ты хотел о чём-то поговорить? — в выражении его лица всегда была какая-то недосягаемая величественность, перед которой я робел, которой остерегался. Словно ко льву в клетке, подошёл я, готовый в любой момент отскочить назад, если вдруг покажутся острые клыки хищника.
— Я по поводу концерта, он...
— Через неделю. Ты ведь помнишь?
— Да, помню, и вот у меня появился один вопрос...- я немного замялся.
— Я тебя слушаю, — улыбнулся он, чтобы я перестал смущаться, а я, кажется, покраснел сильнее спелой садовой сливы.
— Можно ли будет выступить там... сольно?
— Сольно? — вдруг заинтересованно взглянул он, — что ты хочешь сыграть?
— Лунный свет.
Хосок откинулся на спинку стула, задумчиво сложил руки перед собой на столе.
— Лунный свет? — спросил он, словно бы пытался убедиться в том, что мои слова не были призрачными.
Я кивнул в надежде, что он почувствует это, не глядя на меня. И, кажется, почувствовал.
— Думаю, это произведение слишком сложное...
— Нет же, оно ничуть...- начал я защищать свой выбор.
— Нет, Тэхён. Нет. Ты так молод... Это произведение сложно в эмоциональном плане, оно очень много...
— Вы говорили, что оно значит для вас. Признание в любви. Неужели вы считаете, что я не способен выразить эти чувства посредством музыки? Вы специально так...- я вдруг запнулся оттого, что воздух в лёгких кончился, — специально так игнорируете меня?
— Игнорирую?
— Да, вы всегда меня игнорируете. Вместо того, чтобы направлять меня, наставлять меня, вы только и делаете, что проходите мимо с фразой «у тебя всё получится». Я вам не верю! Я...
— Тэхён...
— Вы сказали не думать о том, что я вас поцеловал тогда, вы сказали не волноваться и просто оставить всё так, как было. А что делаете вы? Избегаете совершившего по пьяни ошибку парня? Отказываетесь лишний раз дать мне совет? Как я, по-вашему, должен стать пианистом?
— Тэхён...
— Чёрт я...- мой язык тогда не на шутку развязался, — Я здесь из-за вас. А вы стали единственным, кто теперь пытается не обращать на меня особого внимания. Подойдите ко мне как ко всем. Скажите, что со мной не так? Я ведь просто хочу играть, чтобы... чтобы...- шмыгнул носом в надежде, что сопли сами затекут обратно.
— Тэхён, — Хосок встал и взял меня за руку, чтобы притянуть к себе, но я лишь грубо отобрал у него свою ладонь.
— Думаете, я — бездарь? Не смогу сыграть то, что вы когда-то сыграли, вложив в выступление всю душу? Не верите в меня?
— Тэхён! — Хосок схватил меня за плечи и потряс, приводя в чувство, — Я тебе ни разу не говорил о том, что не верю в тебя. И в мыслях не было. Просто ты чертовски напоминаешь мне меня в молодости, и от этого становится жутко.
— Раз так плохо, что ученик напоминает учителя?
— Ах, дело совсем не в этом, — Чон отвернулся, одной рукой подперев бок, а другой потирая переносицу, — Прости, просто... Когда-то я тоже играл «лунный свет», и это было так ужасно, так отвратительно, что вспоминать об этом не хочу...
— Что...- у меня опустились руки. Я смотрел ему в спину, словно в меня выстрелили, и это были последние секунды моей жизни. Тот, кого я боготворил, говорит мне, что он играл отвратительно? Сыграл отвратительно то, что открыло моё сердце в шесть лет? Сыграл ужасно то, что вдохновило меня?
— В зале сидел тот, кто мне очень нравился, — вдруг тихо сказал Хосок. Он говорил медленно, словно бы погружался в те воспоминания, пытаясь разобраться в них, чтобы выпутаться и избавиться, — Это был...мужчина... Я сам его пригласил. Я хотел сыграть ему так, чтобы он почувствовал мою искренность, чтобы принял то, что я так долго скрывал... Он тогда сидел в зале и был...моим единственным зрителем. Пусть там были толпы людей, пусть там были сотни тех, кто аплодировал мне стоя, я не слышал никого, не видел никого, не воспринимал никого. Там были только я и он. Я тогда сел за фортепиано и не мог сдержать эмоций. Это была словно последняя моя попытка открыться ему. От переизбытка чувств чуть не заплакал прямо в зале. Мне было так стыдно, потому что это выступление транслировалось на телевидении, груз ответственности и душевная мука — всё взвалилось на мои плечи тогда. После выступления я выбежал за кулисы и ждал его там. Но он не пришёл. Он не пришёл, чтобы подержать меня, не пришёл сказать, что выступление было хорошим. Он не почувствовал то, что я хотел ему передать игрой... Лишь через пару дней, когда мы случайно пересеклись, похвалил, что я отлично играю. И всё. На этом всё. Это было так глупо с моей стороны, надеяться, что он всё поймёт в ту же секунду, что он обнимет меня и скажет, что ничего страшного не произошло...
В учительской повисла тишина.
Я всё так же молча смотрел ему в спину, а потом сделал шаг вперёд и обнял его, заставив вздрогнуть. Мои тёплые дрожащие руки обвили его талию, и он почувствовал, как рубашка его на спине намокает.
— Ты плачешь? — спросил он.
Но я не отвечал, лишь изредка всхлипывая.
— Тэхён...- прошептал учитель, — не принимай всё близко к сердцу. У тебя всё получится... просто у меня был печальный опыт с этой композицией, поэтому... Прости, я не могу быть объективным, когда речь заходит о «лунном свете».
— Учитель...
— Да, Тэхён.
— А что, если ваше признание в любви принял не тот, кому вы его посвящали? Что, если...кто-то другой принял ваши чувства и полюбил в ответ? Вы ведь не знаете наверняка... Вы ведь слишком много думали о том, кто вам нравится. Если он не понял, то...может быть...он не достоин...
— Тэхёни...
— ...не достоин вас. А кто-то другой поселил вас в своём сердце раз и навсегда. Почему вы никогда об этом не думали.
— Возможно, ты прав... Но как найти этого человека.
«Я здесь, совсем рядом!», — хотелось крикнуть мне, но вместо этого очередной всхлип.
— Не знаю, но, — я отстранился, вытер слёзы и сопли рукавом, а Хосок повернулся ко мне лицом, — Но просто не зацикливайтесь на том, что было. Вас наверняка кто-то любит, просто вы ещё об этом не знаете.
Я отошёл к двери, пока Чон в тишине провожал меня взглядом.
Перед тем, как выйти, я обернулся и, посмотрев ему в глаза, сказал:
— Через неделю на концерте я БУДУ играть «Лунный свет». И да, обязательно приходите посмотреть...
Вышел, оставив преподавателя в одиночестве.
***
В пятницу, за день до концерта, я ушёл домой с репетиции пораньше, чтобы немного привести мысли в порядок и отдохнуть подольше.
Дора, задержавшаяся по делам в академии, увидела Хосока, который собирался уходить, и подошла к нему:
— Учитель Чон.
— Да, Дора? Собираешься домой?
— Да, уже пора. Вы завтра будете присутствовать на всём концерте?
— Скорее всего. Почему ты спрашиваешь?
— Просто сольное выступление Тэхёна поставили последним. Он будет завершать концерт.
— Хорошо, я понял, — улыбнулся Хосок.
— Обязательно останьтесь там до конца!
— Ты так об этом просишь?
— Просто для Тэхёна это, возможно, самый важный день в его жизни!
— Почему?
— Потому что он сыграет «Лунный свет» для вас.
— Для...меня?
— Он никогда этим ни с кем не делился, но как-то рассказал мне после занятий, когда мы шли вместе на остановку. Когда ему было шесть лет, он как-то пришёл домой из школы и увидел концерт по телевизору. И там играли «Лунный свет». И играли «Лунный свет» вы. Он сказал, что у него никогда не было друзей в школе, и вы так сильно воодушевили его, что он не стал замкнутой угрюмой одиночкой, а захотел стать пианистом. Как вы. Так он надеялся однажды встретиться с вами, и был жутко смущён, когда узнал в вас, в своём учителе, того самого пианиста из детства. Поэтому вы для него больше, чем просто учитель.
Дора довольно кивнула, наблюдая за реакцией Чона. Тот слушал, не моргая, руки его не смели двигаться, сердце закровоточило.
— Я обязательно дождусь его выступления, — сказал Хосок, они попрощались, и Чон пошёл домой. Там, лёжа на диване, где его когда-то чуть не поцеловал Тэхён, он вспомнил слова ученика, сказанные неделю назад:
«А что, если ваше признание в любви принял не тот, кому вы его посвящали? Что, если кто-то другой принял ваши чувства и полюбил в ответ?»
Ах, Тэхён...