4
Наши репетиции шли своим чередом, и я слишком привык к стенам старой академии, где всё было пропитано духом музыки, где каждый инструмент имел свою богатую историю и передавал опыт музыкантам. Наш первый небольшой концерт все восприняли с восторгом, но... я не разделял общей радости, потому что понимал, насколько уровень моей игры хромает. И я не говорю о техническом исполнении. Играл я, можно сказать, весьма недурно, но вот эмоциональное исполнение мне совсем не давалось. Это стало причиной моих ночных кошмаров, где я выхожу на сцену, но мне не аплодируют, а забрасывают меня яйцами.
И, что раздражало меня больше всего, так это то, что Хосок почти не подходил ко мне во время репетиций. Он подсказывал что-то каждому, но меня просто обходил. Так происходило регулярно, и это начинало действовать на нервы. Мои комплексы лишь окрепли, заставляя выть от беспомощности.
Как-то вечером, когда все расходились, я подошёл к учителю:
— Извините, мне нужно с вами поговорить.
— Конечно, Тэхён. Это что-то срочное? Или ты можешь немного подождать?
— Могу подождать, но вы сегодня должны меня выслушать.
— Тэхён, я сейчас немного занят, но, в принципе, — Хосок посмотрел на часы, — мы можем сходить в одно место. У меня там встреча, но у нас будет время, чтобы поговорить.
-Хорошо, учитель, — я собрал свой рюкзак и дождался, пока репетиционную закроют.
Мы шли в тишине по тротуару, и я не знаю, о чём думал Хосок, но мне нравилось наблюдать за ним, за тем, как парень в длинном чёрном пальто идёт впереди меня, держа руки в карманах. Его шаги были уверенными и ровными, они словно вводили в состояние транса. Снежинки разлетались в разные стороны, а снег под ногами звонко хрустел.
— Пришли, — оповестил он, остановившись у какой-то вывески. Мы стали посетителями какого-то заведения, отдалённо напоминающего бар. Возможно, это и был бар, не берусь утверждать. Указав на какой-то столик, он поспешно удалился куда-то.
Я сел в мягкое кресло рядом с окном, наблюдая за снегопадом. Пальцы ещё тряслись от холода, и я шмыгал носом. Губы совсем пересохли, попытался смочить их слюной, проведя языком, но так они высыхали ещё сильнее. Единственное, что успокаивало меня — это мелодия на фоне. Это была Debussy — Valse roomantique.
— Замёрз? — появился Хосок из ниоткуда.
— Немного, — пожал я неловко плечами.
Чон поставил на стол две кружки горячего шоколада, и я тут же потянулся за одной, обхватывая её ладошками, чтобы согреться.
Я не знал, стоит ли начать разговор сразу, а Хосок и не торопил. Он откинулся на спинку дивана, что стоял напротив, и сделал глоток. Атмосфера была слишком расслабленной, слишком... рождественской? Чон наблюдал сильный снегопад, что разразился буквально за несколько минут. Свет уличных фонарей и ёлочных гирлянд освещал его лицо разноцветными огоньками. А я смотрел на это лицо... и мне хотелось коснуться этого лица, потому что оно было подобно прекрасной статуе, исполненной первоклассным мастером. Острые скулы, точёный носик, слегка вздёрнутый вверх, полный вдохновения взгляд. Во всём этом было такое вдохновение и такая искренность...
Какао теплом разливается во мне, наполняя дурманящей сладостью. Я хочу запечатлеть этот момент в памяти навсегда. Пусть эти минуты будут в моей душе тогда, когда учителя рядом не будет. Я боялся, что такой момент мог наступить, поэтому ловил любую секунду, чтобы украдкой проследить за его движениями, взглядом, уловить его дыхание, услышать каждое слово, сказанное им...
— Почему ты начал увлекаться музыкой?
Я слегка тряхнул головой, чтобы вернуться в реальность. Хосок всё так же смотрел в окно.
— Я... Мне просто нравилось наблюдать за тем, как музыканты играют на фортепиано.
— Разве этого достаточно, — мне показалось, что он с каким-то сожалением выдохнул.
— Тэхён, мне кажется, я догадываюсь, о чём ты хотел со мной поговорить.
Он посмотрел на меня, а я затаил дыхание... его глаза были похожи на стеклянные рождественские шарики, покрытые золотом, их сияние ослепляло и завораживало. Он смотрел в душу, он видел насквозь.
— У тебя проблема с игрой, и я довольно долго наблюдал, как ты мучаешься.
— Да...- выдохнул я, мои ресницы слегка дрожали.
— Ты хотел со мной поговорить, чтобы я подсказал тебе, как справиться с отсутствием эмоций в том, что ты играешь?
Прямое попадание, и моё сердце готово выскочить.
— Да...
— Знаешь...- он поставил кружку на стол, — когда ты садишься за фортепиано, — он выпрямился, кисти его рук расслабленно и изящно поднялись выше, словно он собирался играть, — первая мысль, которая посещает голову: «отыграть всё идеально, согласно партитуре». Но, поверь, когда ты так думаешь, на самом деле происходит это, — и вдруг руки учителя упали обессилено на колени, — в нашей механической игре нет души, нет того смычка, которым можно коснуться струн слушателей.
— Но если не получается...
— Это не то, чему можно научиться, просто сидя изо дня в день в репетиционной и разучивая различные композиции. Это должно идти изнутри, понимаешь? Когда ты садишься за фортепиано, о чём ты думаешь?
— Я думаю...- разве могла вырваться правда из моих уст? Разве мог я признаться учителю, что думаю о нём всегда, когда вижу клавиши, что представляю лишь его, что он стал моим идеалом музыканта, человека, мужчины...
— Я думаю об одном человеке, который мне сильно нравится, — хорошо, что Хосок не видел, как трясутся сейчас мои коленки. Я почти признался. Можно ли назвать это признанием? Это так близко...
— Если у тебя есть чувства к этому человеку, то почему просто не можешь передать их мелодией?
— Не знаю...
— Опиши, что именно ты чувствуешь к тому, о ком думаешь? Что ассоциируешь с этим человеком?
— Тепло... Оно всегда внутри, когда думаю о нём...
— О... нём?
— Об этом человеке...- я неловко кашлянул.
— Извини, продолжай.
— Думаю о том, что он всегда рядом. Что он поддерживает меня. Что он — моя единственная сильная привязанность, без которой я уже не смогу, — губы пересохли, я потянулся за какао.
— Твои чувства очень светлые, очень нежные... Вспомни, как ты признался этому человеку в любви. Вспомни те эмоции. Вспомни и представь, что ты должен признаться без слов, используя только музыку.
— Только музыку?
— Да, только музыку. Знаешь, каждый раз, когда мы играем на фортепиано, мы ведь выражаем целую палитру эмоций. Например, мы играем о ненависти, тем самым вызывая негодование в сердцах слушателей. Или же мы играем тихую, робкую мелодию, которая требует того, чтобы к ней прислушались и поддержали.
— А лунный свет? Какие эмоции выражает «лунный свет»?
— У каждого своя трактовка отдельного произведения. Каждый играет по-разному.
— А как вы её играете?
— Я? — Хосок вновь посмотрел на бушующую за окном непогоду, — Для меня эта мелодии — признание в любви.
— В любви?
— Да. Признание в любви.
— И вас должны любить?
— Что? — Хосок вышел из своих размышлений, взглянув на меня.
— Слушатели должны вас любить?
— Я ведь просто признаюсь в любви... Но не знаю, ответит ли слушатель мне взаимностью, — лёгкая улыбка появилась на лице учителя.
— А как...
И не успел я договорить, как к столику подошёл ещё кто-то. Это были двое мужчин лет тридцати пяти, которые пожали Хосоку руку и сели за стол: один рядом со мной в кресло, второй — на диванчик к Чону.
— Сколько лет, сколько зим, Хосок-а.
— Рад видеть вас, — довольно кивнул учитель, а затем обратился к Тэхёну, — Знакомься, это Майк Нийман и Пак ВонСок.
— У меня отличный корейский, не так ли, — рассмеялся мужчина с европейской внешностью.
— Приятно познакомиться, а тебя как зовут? — спросил ВонСок.
— Ким Тэхён, — я почувствовал себя немного лишним и в ожидании поддержки взглянул на Хосока.
— Ребят, вы же занимаетесь организацией концертов? Так вот, — Чон всё так же смотрел на меня с улыбкой, — рядом с вами сидит тот, кто будет собирать полные залы.
— Неужели? — Майк с наигранной надменностью посмотрел на меня, а затем рассмеялся и подвинул кресло ближе, — я верю Хосоку. У него чутьё на талант. Он не ошибается.
— На сколько тысяч зал будем собирать? — уже на полном серьёзе включился в разговор ВонСок.
— Нет. я...я...- я блин заикался как идиот.
— Пока что мы должны разобраться кое с чем. И, как только уладим, будем сотрясать Корею талантом, — спас меня Хосок.
— Такая заявка. Я весь в предвкушении. А теперь, пожалуй, закажем алкоголь. День был жутко тяжёлым...
[в зале играла La la land — another day of sun]
Когда принесли алкоголь, мне стало не по себе. Эти мужчины были вдвое меня старше, и пить при них было бы непозволительно. Да и пить перед Хосоком...не хотелось.
Они откупорили бутылки, чокнулись бокалами, я отвернулся, делая вид, будто пью. Поймал на себе взгляд Чона, и когда тот увидел, что я ни капли в рот не взял, одобрительно моргнул, кивая головой.
Но потом ему вдруг позвонили, он сказал, что это срочно и вышел из-за стола. А я остался с «почти незнакомыми» мне людьми.
— Да что ты стесняешься? — Майк всучил мне в руки бокал, и, не выпуская его, начал буквально вливать его в меня. А я пил, потому что мне было неловко отказать ему. Потому что... Да потому что он старше, а старшим, чёрт возьми, неприлично отказывать.
Как назло ещё и Хосок исчез куда-то минут на пятнадцать. За это время в меня вошло бокалов шесть, и я немного (много) напился. Алкоголь в молодости — опасная штука: быстро пьянеешь, долго отходишь.
Хосок вернулся, извиняясь за столько долгое отсутствие и, как только сел, посмотрел на меня. А я хотел посмотреть на него, но взгляд отказывался фокусироваться, и я просто улыбнулся, будто был больным на голову.
— Вы — идиоты? — подскочил вдруг Хосок, — вы ребёнка напоили?
— Какого ребёнка? — рассмеялся Майк, — сколько ему?
— Шестнадцать.
— Бл... серьёзно?
— Идиоты.
Хосок обогнул стол и, обхватив меня чуть выше локтя, вытянул к себе.
— Мы так и не посидели, — заныл ВонСок.
— Если бы не напоили мне ребёнка тут, я бы посидел с вами ещё.
— Без обид, дружище, мы не знали, что ему шестнадцать.
— Ладно, проехали, отдыхайте, — Чон махнул им свободной рукой, а другой, всё так же держал меня.
— Я могу идти сам, учитель, — неуверенно процедил я, а потом, ведомый, прошёл с Хосоком в какое-то помещение, напоминающее туалет. Чон прислонил меня к стенке, чтобы я сохранял равновесие, надел на меня шапку, шарф и застегнул молнию куртки.
— Зачем ты столько выпил? — мотал он с укором головой, а я отвечал:
— Там всего-то было один...два... ик... три...пять...
— Ох, Тэхён, перестань, — Чон вдруг взял меня за щёки, чтобы я посмотрел на него.
— А...? — вырвалось у меня, я икнул и щёчки покраснели.
— Что я теперь скажу твоим родителям?
Ах, знаете, на что это было похоже? Будто мы были героями какого-то крутого фильма, совершили что-то нелегальное и теперь должны хранить секрет.
— Давайте никому ничего не скажем и убежим...- прошептал я, глядя ему в глаза, словно это было единственно верное решение.
— Тэхён, ты сведёшь меня с ума, — рассмеялся Хосок.
— Нет, вы не понимаете, — я оторвал ладони учителя от своего лица, а потом взял его за руку и потянул к выходу.
— Куда мы идём? — поспевал за мной Чон.
— У меня есть штаб-квартира, мы спрячемся там. ФСБ нас не вычислят... Доверьтесь мне...
Хосок сзади лишь посмеивался.
— А вот и наш секретный автомобиль! — указал учитель на такси.
— Да, быстрее, садимся. Мы должны сбежать.
В такси Хосок продиктовал какой-то адрес. И, как позже выяснилось, это был его адрес. Он вытащил меня из машины и, придерживая, довёл до двери. Я немного льнул к его спине, пока тот возился с ключом. Он включил свет, а я зажмурил глаза от обилия света, громко произнеся:
— А ВОТ И МОЯ ШТАБ-КВАРТИРА!
— Пойдём в секретную спальню, я покажу тебе тайную кровать, и ты там уснёшь незамеченным.
— Идёт! — кивнул я, словно бы это было какое-то серьёзное обоснованное предложение. Но, когда мы вошли в спальню, я, шедший сзади, вдруг толкнул Хосока на кровать, сам свалился сверху, слегка нависая над лицом учителя.
— Тэхён? — удивился тот.
— Давайте только сегодня без шалостей, окей? — я запустил пальцы в его волосы и слегка оттянул их, а Хосок перевернулся так, чтобы я оказался снизу.
— Хорошо, сегодня без шалостей, но от одежды избавить всё же придётся, — с какой-то доброй улыбкой Чон принялся стягивать с меня куртку, а я схватил его за шею и зачем-то тянул к себе, получая лёгкие бодания головой, чтобы я утихомирился.
Оставшись в джинсах и футболке, распластался на постели, Хосок накрыл меня одеялом и выключил свет. Учитель сел на край кровати и начал поглаживать мою голову.
Я почувствовал себя котиком. Хотелось заурчать, ближе прижаться к теплу, исходящему от хозяина, потереться о его ногу.
— Спи...- шепнул Чон.
— Хорошо, — ответил я, когда мой организм постепенно расслабился, кажется, тогда мне приснился самый сладкий сон в моей жизни.
Мне снился Хосок, который обнимает меня, поглаживая по голове, снилось то, как он нежно укладывает меня спать... Возможно, мне это и не снилось...
Возможно, мне хотелось, чтобы это было чем-то большим, чем простая забота о пьяном ребёнке.