3
Я помню, как, увидев в актовом зале Хосока, вдруг беззвучно заплакал, потому что вот он: тот, ради кого я всё это начал, тот, кем я хочу стать. От переполняющих эмоций, не смог подойти к нему, сдал ключ на вахту и ушёл домой, пребывая в состоянии прострации.
Такое чувство бывает обычно, когда ты желаешь чего-то годами, вечно мечтаешь об этом, и вот настал день, когда можно получить свой долгожданный «кусок пирога», но в горле ком, и сердце бьётся часто, потому что ты близок к своей мечте как никогда, потому что: вот! получите-распишитесь.
На следующий день, помню, совсем неважно чувствовал себя, когда мы начали заниматься, от волнения мои пальцы совершенно меня не слушались, а хуже этого для пианиста только смерть. Я пытался совладать с собой, пытался настроиться на нужный лад и отвлечься от мыслей о том, что «САМ ХОСОК руководит нашим молодым оркестром», но, чёрт возьми, услышал прямо рядом с собой тихое: «С тобой всё в порядке?». И, провалиться бы прямо в тот момент на месте, это был учитель Чон. Он смотрел на меня обеспокоенно, словно бы пытаясь найти ответ в глазах, а мой внутренний крик, казалось, было слышно всем, кто находился в помещении.
— Что... А, всё хорошо, — от неожиданности я подскочил, осмотрелся по сторонам, сел, рассеянно ухватившись за края своей табуретки, — Извините, я...
— Тихо, тихо, — он положил руку мне на плечо, и... О ГОСПОДИ ОН МНЕ РУКУ НА ПЛЕЧО ПОЛОЖИЛ! Кажется, у меня хрустнула кость, от этого я замялся ещё сильнее. Ситуацию было уже не спасти. Наверное, щёки покраснели, наверное, пальцы задрожали, наверное, душа немного покинула тело, — Я не хотел тебя за это отчитывать, можешь не беспокоиться, — учитель Чон похлопал меня по спине и сказал, — Не тушуйся ты так, лучше сыграй последнюю партию. Чем больше будешь играть, тем лучше у тебя будет получаться.
Я не чувствовал своей спины... И ничего не чувствовал. И руки онемели. Всё очень плохо.
— И-и-извините...
— Тэхён, может, ты пойдёшь домой?
— Нет, учитель, извините, просто немного голова кружилась с утра, поэтому не смог собраться до конца.
— Сбегай на улицу, подыши свежим воздухом и приходи, когда станет лучше, — он кивнул так, как обычно делают все взрослые люди, пытаясь добиться доверия у маленьких детей.
— Спасибо, — я слегка поклонился и вышел из репетиционной.
Во дворе, и правда, дышалось легче. Я сел на скамейку и прикрыл глаза, положив локти на колени и подперев руками лицо. Всё было чересчур нереальным, будто не со мной происходит.
«Я должен показать учителю, что я способен достичь необычайных высот, что я способен играть наравне с ним, что я могу вырасти талантливым и гениальным».
Через минут двадцать пришло осознание, что вроде как можно возвращаться. И я, действительно, взял тогда себя в руки, потому что хуже того, чтобы упасть перед кумиром в грязь, ничего нет. И мы вновь занимались до самого вечера, шурша партитурами и раз за разом проигрывая одни и те же мелодии.
Так прошёл день, второй, неделя, месяц. И настал день моего рождения.
— Наш сын уже взрослый, — сказал отец, с гордостью глядя на меня.
— И не говори, дорогой, — вздохнула мама, словно бы вновь собиралась заплакать.
— Мам, пап, я пойду заниматься. Спасибо за поздравления.
Хотел уже было уйти, но мамин голос остановил меня:
— Тэхёни, пригласи своих друзей к нам в гости, отметим твой день рождения все вместе!
— Ну мааам, неет...
— Тэхён, это не обсуждается. Я приготовлю много всего вкусного и накрою наш большой стол в гостиной. Твои отказы не принимаются!
— Хорошо, — я стушевался и выбежал навстречу прохладному декабрьскому ветру.
За то время, что мы играем вместе, а это уже больше месяца, у нас в репертуаре появились четыре мелодии, которые мы могли без стыда сыграть другим.
Наша компания стала настоящей семьёй, как бы мой разум не пытался отвергать мысль об этом в самом начале. Девочки-скрипачки — те ещё хохотушки, с ними невозможно соскучиться. Играющие на духовых парни были легки на подъём и вечно подкалывали друг друга. Мы частенько всем джазовым оркестром сидели в столовой, обсуждая интересные вопросы и темы. Как раз сидя за таким общим обедом, поблагодарив всех за поздравления, я сказал:
— Я приглашаю вас всех сегодня ко мне домой. Мама сказала, что будет много вкусной еды, поэтому, обязательно приходите.
Это предложение все восприняли с большим энтузиазмом и ждали окончания репетиций с ещё большим нетерпением.
— Тэхён, — позвала меня шёпотом Дора, отложив скрипку, — А ты пригласишь учителя Чона?
Я посмотрел на неё задумчиво и ответил:
— Не знаю даже, он же взрослый, ему будет скучно в нашей компании.
— Нет, Тэхён, ты должен его пригласить, если зовёшь всех нас. Учитель Чон так много времени проводит с нами, а ты просто проигнорируешь его?
— Он даже не помнит о моём дне рождения, Дора.
— Но ты всё же подумай... Представляешь, такую звезду будешь принимать у себя в гостях, — она мечтательно улыбнулась и замотала головой, прикрыв глаза.
«Глупенькая», — подумал я и усмехнулся, горько усмехнулся, потому что и сам размышлял над тем, пригласить ли Хосока. Не хотелось, чтобы он почувствовал себя неловко, если у него не получится придти. А если придёт, то, думаю, в неформальной обстановке ему будет немного не по себе.
Когда занятие закончилось, и все стали расходиться домой, я немного задержался. Мне показалось, что лучше будет лично пригласить учителя, а не при всех.
— Увидимся в семь, — помахала Дора ручкой и ушла, а за ней и остальные.
Хосок в это время собирал партитуры и раскладывал их по ящичкам в угловом шкафу. Когда все уходили, я глупо стоял рядом с фортепиано, дожидаясь, когда дверь закроется. Повисло неловкое молчание. Он не смотрел на меня, даже, скорее всего, не знал, что я остался в помещении.
— Учитель Чон...
— Да? — спокойно повернулся Хосок, — Вы ещё не ушли?
— Нет...
— Что-то хотели спросить?
— Я... просто хотел... пригласить вас сегодня ко мне домой... Нуу, в смысле не ко мне домой, а... А нет, ко мне домой, верно. Не просто так... Точнее, просто так, я собираю ребят из оркестра, поэтому, может быть, вы захотели бы придти...
Я нервно выдохнул, словно мой организм сейчас перенёс колоссальные нагрузки.
— По какому поводу собираетесь? — учитель смотрел на полочки, напряжённо прищурившись и подсчитывая количество запланированных для разучивания произведений.
— У меня небольшой праздник, поэтому...
— День рождения?
— Ага...
Он посмотрел на меня и мягко улыбнулся.
— К сожалению, через пару часов я должен быть в другом месте, поэтому не смогу присутствовать на твоём небольшом празднике, — я, кажется, видел искорки в его глазах. Искорки неподдельной искренней доброты, которую излучал этот человек.
— А, извините, — я поклонился, попятился назад, но услышал:
— Тэхён, я должен тебя чем-то порадовать, потому что ты не можешь пойти к гостям с таким выражением лица. Надеюсь, ты на меня не обижаешься?
— Ничуть! Ничуть не обижаюсь!
— Но ты должен сказать мне, что хотел бы получить на день рождения. Пусть это будет что-то особенное, что смогу подарить тебе только я.
Я поджал губы, потому что не ожидал такого поворота событий. Этот человек сам по себе являлся для меня особенным, и я не мог желать большего, потому что был счастлив просто факту того, что он есть в моей жизни.
— Ну? Придумал? — он выжидающе посмотрел на меня.
— Да, — погружённый в мысли, уцепившись взглядом в одну точку где-то на стене, ответил я, — вы бы не могли... сыграть мне.
— Что сыграть?
— «Сияние луны».
— «Сияние луны»?
— Да...
Хосок вдруг подошёл ко мне, взял меня смело за руку и вывел из репетиционной в пустой коридор. Я следовал за ним по коридору, затем мы вошли в актовый зал и подошли к сцене.
— Мне кажется, я могу подарить тебе это произведение прямо сейчас.
Он выпустил мою руку, и я словно бы потерял равновесие, слегка пошатнувшись. Учитель поднялся наверх и, устроившись за роялем, взглянул на меня.
— Ты можешь сесть рядом, — улыбнулся он.
— Можно... Можно я останусь в зрительском зале?
— А, так ты хочешь, чтобы я устроил персональный концерт?
Я лишь скромно потупил взор.
— Тогда занимай своё место согласно купленному билету, — рассмеялся учитель, а я быстро преодолел ступеньки, заняв центральное место в пятом ряду. Когда я устроился, то не нашёл на сцене Хосока, но уже спустя несколько секунд свет во всём зале погас, и освещённым остался один лишь рояль. Из темноты к нему приблизился Хосок, который повернулся в кромешную тьму зала и широко улыбнулся, совершив поклон.
Затем он приблизился к инструменту и, отбросив свободные края расстёгнутой рубашки назад, словно бы на нём был фрак, сел за рояль.
Моё сердце замерло.
Это всё — мой сон.
«Пусть это будет сном», — думал я, потому что мелодия, заполнившая всё пространство вокруг, была лишь для одного человека. И этим человеком был я...
Да, всё было как тогда... каждое движение, каждый взмах кистью руки, прикрытые в творческом экстазе глаза...
Через меня проходили тонкие нити музыки, пронзающие насквозь, наполняющие лёгкие кислородом; одинокая слеза скатилась по моей щеке, и в этой слезе было всё то, через что я прошёл ради этих минут истинного блаженства.
Когда Хосок закончил играть, он всё ещё сидел, склонившись над роялем, а я всё так же оставался на месте, не вытирая мокрые щёки. Мне казалось, что я ощущаю эмоции этого человека, чувствую его тонкую душу и совершенно точно могу его понять. Это высший пилотаж. Это мастерство. Это практически непостижимое искусство: заставить человека чувствовать то, о чём играешь.
Мы стояли какое-то время у крыльца здания. Было холодно, но почему-то никто из нас не спешил уходить. Мы ничего не сказали друг другу после «Лунного сияния», потому что у меня было слишком много всего, что я хотел бы открыть учителю, а он... он просто молчал... возможно, эта мелодия вызвала у него чувство лёгкой ностальгии.
— На улице холодно, — прервал вдруг тишину Хосок, взяв край моего шарфа и обернув его вокруг моей шеи ещё раз, — Доберись домой в безопасности. С днём рождения, Тэхён.
Когда он уже прошёл несколько шагов в темноту, я окликнул:
— Учитель Чон!
Он безмолвно обернулся.
— Это был лучший подарок...
Я улыбнулся и прежде, чем вновь увидел спину Хосока, прочёл в его взгляде тёплое согревающее «пожалуйста».