20 глава
Ребята замерли перед чёрным провалом в склоне холма. Вход в штольню был полузавален камнями и землёй, словно его пытались запечатать, но кто-то разгреба́л проход — свежие царапины на камнях и сломанные ветки говорили об этом красноречиво.
— Тут жутковато, — прошептала Катя, сжимая в руке толстую, сучковатую палку, которую подобрала у входа. Её голос эхом отозвался в каменной пасти.
Рома первым шагнул внутрь, включив фонарик на телефоне. Луч света выхватил из тьмы низкий, сырой туннель. Стены были сложены из грубого камня, кое-где подпертого сгнившими балками. Воздух стоял спёртый, пахнущий плесенью, сырой землёй и чем-то ещё — сладковатым и химическим, едва уловимым.
— Осторожно под ногами, — бросил он через плечо, и группа, выстроившись гуськом, двинулась за ним.
Они шли медленно, пригнув головы, их дыхание и осторожные шаги гулко разносились по каменному коридору. Лучи фонариков метались по стенам, выхватывая странные детали: на одной из балок кто-то вырезал грубый, кривой крест; в нише валялись пустые пластиковые бутылки и обрывки верёвки.
— Смотрите, — тихо сказала Полина, указывая лучом на пол. На глиняном полу отпечатались чьи-то следы — не одна пара, а несколько, и все разного размера. Свежие.
— Они тут были, — беззвучно выдохнул Антон. В его голосе не было страха, только ледяная, сфокусированная ярость.
Игорь, идущий сзади, наклонился и поднял с земли смятую обёртку от шоколадного батончика. Новую. — Дети, — констатировал он.
Они углубились ещё на два десятка метров. Туннель расширялся, превращаясь в небольшую пещерку. В центре на полу лежал свёрнутый в рулон грязный матрац, рядом — пустая бутылка из-под воды и несколько окурков. Катя подошла ближе и ткнула палкой в матрац. Из-под него вылетело облачко пыли и что-то маленькое, блестящее, откатившееся в сторону.
— Что это? — насторожилась Дарьяна.
Это оказалась дешёвая детская заколка в виде бабочки. Синяя. Дарьяна подняла её, и по спине у всех пробежали мурашки.
— Ищем дальше, — сдавленно проговорил Рома, но было видно, как его руки сжимаются в кулаки.
Дарьяна, отойдя в сторону от импровизированного «лагеря», направила луч своего фонарика в дальний, самый тёмный угол пещерки. Там, за грудой отвалившихся камней, виднелось что-то, что не вписывалось в каменный интерьер. Что-то тёмно-красное, угловатое.
Она осторожно, стараясь не шуметь, перебралась через камни. Это была небольшая ниша, почти скрытая от основного пространства. На небольшом выступе камня, будто на полке, лежала книга. Нет, не книга — толстая тетрадь в твёрдой, потрёпанной обложке цвета запёкшейся крови.
— Ребята, — позвала Дарьяна тихо, но так, что все обернулись.
Она протянула руку и взяла дневник. Он был тяжёлым, страницы потрепаны по краям. На обложке не было ни надписей, ни рисунков. Но сама его находка здесь, в этом месте, делала предмет зловещим.
— Что это? — подошёл Рома, направляя свет на её руки.
— Не знаю, — прошептала Дарьяна, но её пальцы уже раскрывали обложку.
На первой странице, выведенным чётким, почти каллиграфическим почерком, было написано всего одно слово, от которого кровь застыла в жилах:
«Жертвоприношения».
Дарьяна медленно перелистывала страницы. Бумага была плотной, исписанной тем же чётким, но теперь уже более нервным почерком, с помарками и подчёркиваниями. Фонарики, собравшиеся над её плечом, выхватывали обрывки фраз, схем, странных символов, похожих на те, что они видели в интернете.
«...чистота души до 12 лет является ключом. Энергия не омрачена...»
«...место силы должно быть открыто небу. Луна — проводник...»
«...круг из камней, соляной барьер для удержания сущностей...»
Страницы пестрели именами, вычеркнутыми красным:
«Есения подходящий возраст, энергия слаба».
Потом список продолжался:
«Оля (идеально)», «Мария (идеально)», «Константин (подходит)», «Максим (подходит)».
Рядом с каждым именем — дата похищения и пометка: «Помечено. В ожидании».
Дыхание у всех в груди перехватывало. Антон смотрел на имя сестры, и его лицо было маской из боли и ненависти.
Дарьяна листала дальше, к самым последним записям. Здесь почерк становился почти лихорадочным, буквы прыгали. Был нарисован календарь на ноябрь, где 28 число было обведено жирным, кроваво-красным кругом. И надпись:
«Полный цикл. Кровавая луна. Врата откроются. Нужен полный набор: ШЕСТЬ ДУШ. Четыре сосуда малых (дети до 12). Два сосуда старших (отрок и отроковица, 16-19лет), чтобы связать ритуал с миром живых и обеспечить переход силы. Последние два — ключевые. Без них энергия рассеется. Выбор должен быть тщательным. Они должны быть... отмечены жизнью сильными эмоциями, болью, страстью? Это укрепит связь».
Ниже, в самом низу страницы, словно последущая мысль, было нацарапано:
«Девочка — та, что вырвалась. Она помнит страх. Она сильна. Она подходит. Нужно завершить начатое. Мальчик... тот, кто рядом с ней. Его энергия агрессии и привязанности идеальна. Взять их вместе. Завершить круг. 28.11. ВСЁ БУДЕТ КОНЧЕНО».
В гробовой тишине штольни эти слова прозвучали громче любого крика. Все шестеро смотрели на дневник, а потом их взгляды медленно, почти невольно, встретились. Сначала Дарьяна и Рома посмотрели друг на друга, прочитав в глазах другого то же самое леденящее понимание. «Девочка — та, что вырвалась». Это была она. «Мальчик... тот, кто рядом с ней». Это был он.
Их нужны были не просто как случайные подростки. Их выбрали. Их история, их боль, их запутанные, токсичные отношения — всё это делало их, в глазах маньяков, «идеальными» компонентами для ритуала.
— Еще кого-то... — голос Дарьяны сорвался в шепот. — Они хотят еще кого-то. Чтобы закончить это.
Рома молча кивнул, его челюсть была сжата так, что выступили бугры на скулах. Он не выглядел испуганным. Он выглядел смертельно опасным.
— Четыре ребёнка у них уже есть, — тихо, как автомат, сказала Катя, пытаясь мыслить логически сквозь панику. — Оля, Маша, Костя, Максим. Им не хватает одного старшего. То есть.... Одного из мальчиков.
— Не всех, — поправил её Игорь, его лицо было бледным. — Только их. Но если мы все тут, и они знают, что мы что-то ищем... — Он не договорил. Мысль о том, что они сами пришли в ловушку, витала в воздухе.
— 28 ноября, — прошептала Полина, глядя на дату в дневнике. — Это... послезавтра.
В штольне стало тихо настолько, что было слышно, как капает вода с потолка. Они стояли с дневником в руках, держа в руках не просто улику, а свой собственный смертный приговор с подробным описанием. И теперь они знали самое страшное: время у них почти вышло.
Дарьяна медленно перелистывала страницы. Бумага была плотной, исписанной чётким, почти каллиграфическим почерком, который позже сменялся нервными, рваными записями. Фонарики выхватывали обрывки:
«...Есения. Старшая дева. Страх её чист, незамутнён. Идеальный сосуд для Первого Духа. Помечена. Взята. Ждёт в темноте».
Рядом с именем Еси стояла галочка. У Полины и Кати перехватило дыхание.
«...мальчик Илья. Силён, но психика неустойчива. Может подойти как заместитель. Но риски велики. Шумный. Привлекает внимание. СЛИШКОМ ОПАСНО. УБРАТЬ СЛЕД. Применить "Забвение". Отпустить. Пусть отведёт подозрения».
Значит, Илью отпустили намеренно, как дымовую завесу. Холодный, расчётливый ход.
Дальше шёл знакомый список: Оля, Мария, Константин, Максим — с пометками «Помечены. В ожидании».
Сердце Дарьяны бешено колотилось, когда её пальцы перелистнули на последние страницы. Здесь был нарисован календарь на ноябрь, где 28 число было обведено жирным, кроваво-красным кругом, а рядом — схематичное изображение луны, залитой тем же цветом. И надпись снова повторялась:
«Полный цикл. Кровавая луна. Врата откроются. Нужен полный набор: ШЕСТЬ ДУШ. Четыре сосуда малых (дети до 12) для основания. Два сосуда старших — дева и юноша (16-19 лет) — для скрепления ритуала в мире живых и направления потока. Старшая дева Есения уже есть. Остался ЮНОША. Выбор должен быть тщательным, но... время поджимает. Луна не ждёт. Подойдут любые, чья энергия сильна — ярость, страх, боль, страсть. Чем ярче эмоции, тем чище поток. Взять первых, кто попадётся. Главное — завершить круг. 28.11. ВСЁ БУДЕТ КОНЧЕНО. Слава Тьме».
Ниже, на последней строке, было нацарапано уже по-другому, словно мимоходом:
«Они уже близко. Чуют. Может, сами придут. Судьба».
Тишина в штольне стала не просто давящей, а удушающей. Раньше у них был хоть какой-то, пусть и жуткий, план врага. Теперь его не было. Была только слепая, безликая угроза.
— Они... они не знают, кого возьмут, — прошептала Полина, и в её голосе был ужас перед этой случайностью. — Любых. Просто... чтобы было двое старших.
— Это значит, — голос Кати был ровным, но бледное лицо выдавало шок, — что они могут схватить кого угодно из нас. В любой момент. Не потому что мы особенные, а потому что мы... под руку попались.
— Или потому что мы сами лезем им в руки, — мрачно добавил Игорь, оглядывая тёмные своды штольни. — Мы тут. В их логове. И мы шумим.
Дарьяна подняла глаза с дневника. Её взгляд встретился с Ромой. В его глазах не было страха перед конкретной угрозой ему. Теперь там была тревога за всех. За Антона, который мог в порыве ярости сделать что-то не то. За девочек. Даже за Игоря. И за неё. Теперь они все были не целью, а стадом, в которое мог метнуть молнию слепой палач.
— 28 ноября, — прошипел Рома. — Послезавтра. Значит, дети ещё живы. Все. И Еся. Их держат где-то до срока. Но теперь... теперь они могут взять кого угодно, чтобы этот срок настал.
Антон резко выпрямился. В его глазах вспыхнула не надежда, а животный, панический ужас. Если похитители действуют наугад, то его сестра — лишь одна из четырёх «малых» жертв, не более важная, чем другие. А они, шестеро, бродившие по штольне, — идеальный кандидат на роль двух «старших», которых не хватает. Они сами пришли и поставили себя на блюдо.
— Нам нужно убираться отсюда, — тихо, но чётко сказала Дарьяна, хлопнув дневник. — Сейчас же. И нам нужно найти их логово ДО того, как они решат, что мы — те самые «первые, кто попадётся». У нас есть только завтра.
Они стояли в сыром мраке, держа в руках не план, а лотерейный билет со своей собственной фотографией в качестве возможного выигрыша — выигрыша в виде мучительной смерти. Теперь это была не просто гонка. Это была паническое бегство с одновременной необходимостью напасть первыми. И они даже не знали, где искать.
Внезапно тишину штольни нарушил не звук, а его отсутствие. Прекратилось монотонное капанье воды. Наступила неестественная, звенящая тишина, будто пространство впереди и сзади них втянуло в себя весь воздух. Потом донёсся лёгкий, но чёткий шорох — звук камешка, сдвинутого с места где-то со стороны входа.
Все шестеро замерли, как оленята, почуявшие волка. Рома резко погасил фонарик на телефоне, кивком приказав остальным сделать то же самое. Абсолютная, густая тьма накрыла их с головой. В ней можно было только слышать собственное громкое дыхание и бешеный стук сердец.
Ещё один звук. Теперь это был уже не шорох, а шаг. Мягкий, осторожный, но не скрываемый. Кто-то вошёл в штольню. Один? Несколько? В темноте и эхе невозможно было понять.
— Назад, — прошептал Рома, едва слышно, в самое ухо Дарьяне, стоявшей ближе всех к нему. — В глубь. Тихо.
Медленно, прижимаясь к холодной, шершавой стене, они начали пятиться в темноту, туда, где, как они помнили, туннель уходил дальше. Катя на что-то наступила, раздался громкий хруст сухой ветки под ногой, заглушённый её же сдавленным вскриком.
Шаги у входа замерли. Потом послышались голоса. Глухие, приглушённые, неразборчивые. Но их было минимум двое. И они говорили спокойно, деловито, как хозяева, проверяющие своё имущество.
Паника, сдерживаемая до этого логикой и адреналином, прорвалась наружу. Антон, стоявший сзади, рванул вперёд, толкая в спину Полину.
— Бежим! — его шёпот сорвался на хриплый крик.
Их осторожное отступление превратилось в хаотичное, слепое бегство. Они бросились в темноту, не видя ничего перед собой, спотыкаясь о неровности пола и друг о друга. За спиной раздался крик — уже не приглушённый, а громкий, властный:
— Стой! Кто здесь?!
Луч фонаря ударил им вслед, на секунду осветив мельтешащие спины и испуганные лица. Свет поймал Дарьяну, и она почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Бежать было некуда — только вперёд, в непроглядную тьму неизвестного туннеля.
— Быстрее! — крикнул Игорь, хватая Полину за руку и таща её за собой.
Они бежали, задыхаясь, ударяясь плечами о стены. Рома бежал последним, время от времени оборачиваясь, сжимая в руке гаечный ключ, готовый к отчаянной, бессмысленной схватке. Луч света преследователей метался по стенам всё ближе.
Впереди туннель, казалось, заканчивался. Но нет — он резко поворачивал влево. Они влетели в поворот, и Дарьяна, бежавшая одной из первых, вдруг почувствовала, как пол под ногами исчезает. Она вскрикнула, пытаясь затормозить, но её уже толкали сзади.
— Яма! — успела крикнуть она, прежде чем пол под её ногами превратился в пустоту.
Крик Дарьяны оборвался, сменившись глухим ударом и стоном. Она свалилась вниз, но не в бездонную пропасть, а в неглубокий колодец или яму, вырытую в полу туннеля. Удар пришёлся на ногу и бок, выбив из лёгких воздух. Сверху на неё с криками и толчками посыпались остальные — кто-то влетел прямо на неё, кто-то упал рядом.
Хаос, боль, паника. Лучи фонарей преследователей уже освещали поворот туннеля, готовясь выхватить их из ямы, как крыс в ловушке.
И тут Рома, успевший в последний момент увидеть край ямы и отпрянуть, сделал единственное, что пришло в голову. Он не стал прыгать за ними. Вместо этого он рванул вперёд, к груде камней и хлама, сваленным в нише прямо за поворотом. Схватив длинную, гнилую балку, он с силой толкнул её вперёд, на край того самого колодца.
— Держитесь! — прохрипел он в темноту ямы, не зная, слышат ли его.
Балка с глухим стуком перекрыла часть ямы, образовав нечто вроде импровизированной, ненадёжной крышки. Её было недостаточно, чтобы выдержать вес человека, но достаточно, чтобы в полумраке, под бешеным светом чужого фонаря, она могла сойти за груду обрушившегося мусора.
Рома отскочил назад, прижимаясь к стене в глубокой тени, прямо у входа в поворот. Он затаил дыхание. Гаечный ключ в его руке был липким от пота.
Два силуэта с мощными фонарями выскочили на поворот. Лучи метались по стенам, по полу, по той самой груде балок и камней, которая теперь частично скрывала яму с его друзьями.
— Куда, чёрт возьми, делись? — раздался грубый, раздражённый голос.
— Должны быть здесь. Вперёд некуда. — Второй голос был спокойнее, холоднее.
Луч фонаря скользнул по балке, прикрывавшей яму. Рома почувствовал, как по спине стекает ледяной пот. Любой шорох снизу, любой стон мог их выдать.
— Может, в эту дыру? — Первый мужчина направил свет прямо на балку.
В яме, в полной темноте, Дарьяна, стиснув зубы от боли в боку, лежала, прижимая к себе Катю, которая чуть не закричала от страха. Полина зажала рот ладонью самой себе. Игорь обхватил Антона, который дышал как загнанный зверь, готовый вырваться. Они все замерли, превратившись в камень.
— Не, — отозвался второй после паузы. — Там обвал старый. Смотри, всё пылью засыпано. Провалились бы — был бы шум. Пошли назад, проверь ответвление у входа. Могли проскочить.
Лучи фонарей ещё раз метнулись по стенам, задев Рому, притаившегося в двух шагах. Он вжался в камень, чувствуя, как свет скользит по его плечу. Потом шаги начали удаляться. Мужчины, ворча, пошли обратно к выходу.
Рома не шевелился ещё долную минуту, пока звуки шагов окончательно не затихли. Потом, осторожно выдохнув, он подкрался к краю ямы и тихо окликнул:
— Эй. Вы живы?
Из темноты снизу донёсся сдавленный, общий вздох облегчения.
— Живы... — отозвалась Дарьяна, её голос был хриплым от боли и напряжения. — Но я, кажется, ногу подвернула.
— Вылезайте. Тихо. Они могут вернуться.
Один за другим, помогая друг другу, они выбрались из ямы-ловушки. Рома помог вытянуть Дарьяну последней. Она встала на одну ногу, хватаясь за его плечо, лицо её было бледным и перекошенным.
— Не могу наступить, — прошептала она.
Они стояли в темноте, прислушиваясь. Снаружи было тихо, но они знали — охотники где-то рядом. Они нашли их убежище. И теперь им нужно было выбираться отсюда, с травмированной Дарьяной, минуя тех, кто, возможно, караулил у входа. Штольня из места поисков превратилась в смертельную ловушку, из которой нужно было вырваться целыми и невредимыми, чтобы успеть помешать тому, что должно было случиться через два дня.
Рома присел на корточки у края ямы, протянув руки в темноту. Снизу одна за другой появлялись запылённые, дрожащие руки. Сначала Игорь помог выбраться Полине и Кате, потом они вдвоём вытащили Антона, чьё лицо в полумраке было маской ярости и шока. Он сразу же, как зверь, обернулся в сторону ушедших преследователей, но Игорь схватил его за плечо, заставив замолчать жестом.
— Тихо, — прошипел Игорь. — Сейчас не время.
Наконец, настала очередь Дарьяны. Она сидела внизу, обхватив руками подвернутую щиколотку. Боль была острой, пульсирующей.
— Держись, — тихо сказал Рома, спускаясь в яму на одно колено. Он не спрашивал, не говорил лишних слов. Его руки обхватили её под мышки, твёрдо и уверенно. — Готово?
Она кивнула, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Он поднял её почти без усилий, помогая ей выбраться на край. Когда её нога, даже не нагруженная, коснулась пола, она не сдержала стон. Рома тут же перехватил её, позволив опереться всем весом на себя, обвив её руку вокруг своей шеи.
— Всё, идём, — его голос был командой, но в нём не было прежней дерзости. Была сосредоточенность. — Игорь, Антон, вперёд, на шухер. Катя, Полина, между нами. Я с ней.
Они двинулись обратно по туннелю, теперь уже не бегом, а медленно, крадучись, прислушиваясь к каждому звуку. Каждый шорох заставлял замирать. Рома нёс почти всю тяжесть Дарьяны, его шаги были твёрдыми, несмотря на дополнительную ношу. Она молчала, кусая губу от боли и стыда за свою беспомощность.
К счастью, штольня у входа была пуста. Охотники, видимо, ушли проверять другие ответвления или сочли шум игрой воображения. Они выскользнули на холодный, свежий воздух ноября как проклятые. Сумерки уже густели, окрашивая лес в синие тона.
— По домам. Разными путями. Быстро, — распорядился Рома, не выпуская Дарьяну. — Катя, Полина, проводите Антона. Он не в себе. Игорь, ты со мной.
Подруги кивнули и, взяв под руки молчаливого, напряжённого Антона, быстро зашагали в сторону его дома. Игорь пошёл чуть впереди, постоянно оглядываясь.
Дорога до дома Дарьяны была долгой и молчаливой. Она прихрамывала, опираясь на Рому, и каждый шаг отзывался болью. Физической — в ноге, и душевной — где-то глубоко внутри от всей этой нелепости и ужаса.
Когда они свернули на её улицу, Игорь, поняв, что нужно оставить их наедине, кивнул: «Я тут постою, подожду», — и отошёл к подъезду соседнего дома, делая вид, что ищет что-то в телефоне.
Рома остановился у калитки её дома. Свет в окнах горел. Он всё ещё держал её, не отпуская.
— Дарь... — начал он тихо.
— Знаю, — перебила она, не глядя на него. — Спасибо. За... за там. В штольне.
— Не за что. — Он помолчал. — Что будем делать? С ногой.
— Мама вызовет врача, скажу, что упала. Сильно не разобьюсь. — Она наконец подняла на него глаза. В них была усталость, боль и та самая неуверенность. — А что будем делать... со всем остальным?
Он понял, о чём она. Не о сатанистах и не о детях. О них.
— Я не знаю, — честно признался он. Его обычная самоуверенность куда-то испарилась, оставив после себя усталого, запутавшегося парня. — Я облажался. Сильно. Скрывая... всё это. Не потому что не доверял. А потому что...
— Боялся, — закончила она за него, и в её голосе не было обвинения. Было понимание. Страшное, горькое понимание.
— Да. Боюсь. За тебя. И сейчас... после того, что мы прочитали... — он не договорил, но она поняла. Теперь бояться было чего в тысячу раз больше. И этот страх был общим.
— И что? — её голос дрогнул. — Мы будем бояться вместе, но делать вид, что между нами ничего нет? Потому что слишком страшно признать, что это что-то есть?
Рома посмотрел на её лицо, на слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, скатывающиеся по грязным от пыли щекам. Он видел в ней не «крошку», не объект своего желания или контроля, а человека. Такого же напуганного, такого же сломленного, но не сдающегося. Его.
Он медленно, будто боясь спугнуть, опустил голову. Его губы коснулись её лба — сухие, тёплые, в них не было страсти, только бесконечная нежность и та самая обречённость, что висела над ними обоими. Потом он опустился ниже, к её глазам, и осторожно, очень осторожно, губами смахнул солёную слезу с её ресниц.
Это был не поцелуй. Это было причастие. Признание в общей боли и общей вине.
Потом его губы всё же нашли её губы. Это был короткий, влажный, солёный от её слёз поцелуй. В нём не было ни победы, ни собственности. В нём была только одна просьба, одно слово, которое он так и не смог произнести вслух: «Останься». Останься живой. Останься со мной в этом аду. Не отпускай.
Дарьяна ответила на поцелуй, вцепившись пальцами в его куртку, как в якорь. Это было не «да» и не «прощаю». Это было «я здесь». Пока мы здесь вместе.
Он оторвался, его дыхание было сбившимся.
— Завтра, — прошептал он. — Соберём всех. С Тихоновым. Придумаем что-нибудь. Или умрём, пытаясь.
— Ладно, — кивнула она, вытирая лицо рукавом.
Он помог ей дойти до двери, дождался, пока она, ковыляя, скроется в подъезде. Потом развернулся и пошёл к Игорю, не оглядываясь. На его лице не было ни умиротворения, ни счастья. Была только стальная решимость. Теперь у него было, за что бороться до конца. И кого терять было страшнее всего.
прода на 10 звезд
тгк фининки
тт fininkyy