21 часть
Цюрихский аэропорт встретил нас слепым, осенним дождём. Небо было низким и грязно-серым, словно вывернутым наизнанку одеялом. Клем вела машину молча, её пальцы нервно постукивали по рулю. Я сидела на пассажирском сиденье, сжимая в кармане тот самый болт и новый, «чистый» паспорт на имя «Лены Шмидт». Платье, которое Клем одолжила, было простым чёрным шерстяным, оно чесалось и пахло нафталином.
— Он прилетает частным рейхом через ангар для VIP, — сказала Клем, сворачивая на служебную дорогу. — Я договорилась с охраной за круглую сумму. У нас есть пятнадцать минут, чтобы встретить его и бесследно исчезнуть. После этого все камеры в этом секторе «забудут» о нашем визите.
— Спасибо, — прошептала я. — За всё.
— Не благодари. Мне это тоже нужно. Если его папочку посадят, освободятся несколько лакомых контрактов в Монако. Я нацелилась на один. — Она бросила на меня быстрый взгляд. — Не смотри так. Я хотя бы честна в своём цинизме.
Она остановила машину у неприметного служебного входа. Дождь барабанил по крыше. Мы вышли, и холодный ветер сразу пробил насквозь тонкое платье. Клем что-то сказала огромному охраннику в форме, тот кивнул и пропустил нас внутрь.
Ангар был огромным, пустым и эхом отражал звуки. В центре стоял изящный белый «Дасо-Фалькон», ещё дымящийся от полёта. Трап уже подали. Моё сердце заколотилось где-то в горле.
Первым вышел пилот, потом стюард. И затем... он.
Не Шарль Леклер, пилот «Феррари». Человек, который сошёл по трапу, был его бледной, измождённой тенью. В простых чёрных джинсах и кожаной куртке, наброшенной на свитер. Никакого багажа, только маленькая чёрная сумка через плечо. Он спустился, огляделся, и его взгляд упал на нас. На меня.
И вот тогда, в его глазах, вспыхнуло то самое пламя. Усталое, потрёпанное, но живое. Он быстро зашагал по бетонному полу, его шаги гулко отдавались в пустоте. Клем отступила в тень колонны, давая нам пространство.
Мы остановились в метре друг от друга. Дождь стучал по огромной крыше, как дробь. Я видела каждую деталь: новые морщинки у глаз, ещё не зажившую до конца царапину на виске, синяк под скулой, который желтел. Он дышал быстро, от него пахло холодным воздухом с высоты и кофе.
— Лика, — произнёс он, и моё имя на его губах прозвучало как молитва и как приговор.
Я не смогла ничего сказать. Просто кивнула, сжав губы, чтобы не расплакаться.
— Ты... ты пришла, — в его голосе прозвучало недоумение, как будто он до последнего не верил.
— Где же мне ещё быть, — выдохнула я, и голос сорвался.
Он закрыл расстояние за один шаг. Его руки поднялись, коснулись моих плеч, скользнули к шее, в волосы. Его прикосновения были неуверенными, будто он боялся, что я рассыплюсь.
— Я всё испортил, — прошептал он, прижимая лоб к моему. — У меня нет ничего. Ни команды, ни имени, ни денег. Только судебные иски и горы грязи. Я привёз тебе только проблемы.
— Ты привёз себя, — поправила я, и наконец подняла руки, коснувшись его лица. Пальцы нащупали шрамы, холод кожи. — Этого достаточно.
Он издал какой-то сдавленный звук, между стоном и смешком, и потянул меня к себе. Поцелуй был не таким, как тогда. Не отчаянным, не клятвенным. Он был медленным, глубоким, исследующим. Как будто он пытался на вкус убедиться, что я реальна. Что мы оба ещё живы. Во рту был знакомый привкус — его, мой, крови, слёз и бесконечной дороги, которая привела нас сюда.
— Прекрасная картина, но нам пора, — сухо напомнила Клем, подходя. — Самолёт заправляют, охранники смотрят на часы.
Шарль оторвался, но не отпустил моей руки. Его взгляд встретился с взглядом Клем.
— Клементина. Я в долгу.
— О, да, — она кивнула. — И мы подробно обсудим этот долг. Но позже. Сейчас садимся в машину и едем. У меня есть чувство, что даже здесь нас уже не ждут добрыми словами.
Мы выскочили под дождь и втиснулись в машину. Шарль сел сзади со мной, не отпуская моей руки. Его пальцы были ледяными, но хватка — железной.
— Куда? — спросила Клем, выезжая на трассу.
— Подальше, — сказал Шарль, глядя в окно на мелькающие огни. — Куда-нибудь, где нет Формулы 1.
Мы ехали на юг, в горы. В крошечную деревушку в итальянской Швейцарии, где у Клем был ещё один «запасной аэродром» — старый фермерский дом, принадлежавший её давно умершей бабушке. Дорога заняла несколько часов. Мы почти не говорили. Шарль сидел, прижавшись головой к стеклу, и смотрел в темноту. Иногда его пальцы судорожно сжимали мои. Иногда он вздрагивал от внезапного звука — гудка фуры, шума мотора.
Только когда мы свернули на грунтовку, ведущую к одинокому тёмному дому на склоне, он заговорил.
— Отец... в камере. Под стражей до суда. Его адвокаты кричат о сговоре, о подделке доказательств. Мои... мои адвокаты говорят, что у меня есть шанс отделаться только потерей репутации и гигантскими штрафами. Но гонки... — он замолчал, сглотнув. — «Феррари» разорвала контракт. Ни одна команда не возьмёт. Я... я больше не гонщик.
Эти слова повисли в тесном салоне машины, густые и тяжёлые, как смола. Вся его жизнь, смысл, идентичность — всё было вывернуто наизнанку и выброшено на свалку.
— Кто ты тогда? — тихо спросила я.
Он повернул ко мне лицо. В свете приборной панели его глаза были огромными и пустыми.
— Не знаю. Я думал... думал, что буду знать, когда это случится. Но нет. Просто пустота.
Клем заглушила мотор. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только завыванием ветра в горах.
— Ну что ж, — сказала она, вылезая. — Добро пожаловать в реальный мир. Здесь холодно, пахнет навозом, и Wi-Fi ловит только на крыше. Зато никто не ищет. Пока.
Дом оказался маленьким, пыльным, но целым. Клем растопила камин, и мы сидели перед огнём, пили грубый местный граппу из гранёных стаканов. Шарль молчал, уставившись в пламя, его профиль был резким и скорбным, как на старых фресках.
Я вдруг поняла, что не знаю, что сказать. Все слова казались пустыми и фальшивыми. «Всё наладится»? Ничто не наладится. Его мир рухнул. И часть этого разрушения была на мне.
— Я позвонил Александре, — неожиданно сказал он, не отрывая взгляда от огня. — Извинился. Сказал, что деньги, которые остались... они её. Она сказала, что не хочет денег. Хочет, чтобы я исчез из её жизни навсегда. Я согласился.
Он наконец посмотрел на меня.
— Так что теперь у меня есть только ты. И это ужасно несправедливо по отношению к тебе.
Я встала, подошла к нему, встала на колени перед креслом и взяла его лицо в ладони.
— Слушай меня, — сказала я тихо, но чётко. — Я не Александра. Я не жду от тебя ни славы, ни денег, ни идеального принца. Я сама — беглец, предательница и развалина. У меня за плечами гора трупов — пусть и карьерных. Мы оба ничего не стоим в том мире, откуда пришли. Может быть... может быть, именно поэтому мы можем начать здесь. С чистого листа. Не как Шарль Леклер и Лика Росс. Как просто... два человека. Которые очень устали и очень напуганы. Но которые нашли друг друга в этом бардаке.
В его глазах что-то дрогнуло. Пустота начала заполняться чем-то другим. Болью, благодарностью, надеждой.
— С чистого листа, — повторил он, как заклинание. — Как два человека. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — У которых есть только этот старый дом, бутылка граппы и... — он нащупал в моём кармане болт и достал его, — ...и этот дурацкий болт.
Мы рассмеялись. Тихим, надрывным, но настоящим смехом. Клем, наблюдающая за нами с порога кухни, покачала головой.
— Романтики, — буркнула она, но в углу её рта дрогнула тень улыбки. — Ладно, невежды. Завтра будем думать, как выживать. А сегодня... спите. Выглядите оба, как смерть.
Она ушла наверх. Мы остались у догорающего камина. Он обнял меня, и мы сидели так, слушая, как трещат поленья и воет ветер в трубе. Никаких страстей, никаких обещаний. Просто тепло двух тел, нашедших причал после долгого, страшного шторма.
— Знаешь, что самое странное? — прошептал он мне в волосы.
— Что?
— Я не жалею. Ни о чём. Даже об этой... пустоте. Потому что она привела меня сюда. К тебе.
Я прижалась к нему крепче, чувствуя, как наконец-то отпускает тот камень, что давил на грудь все эти недели. Впереди было неизвестность, опасность, долгие суды, гнев Волкова, обида Ландо. Но в эту секунду, в этой тишине, под шум дождя за окном, всё это не имело значения.
У нас было только «сейчас». И этого было достаточно, чтобы дышать. Чтобы начать всё сначала. Даже если для начала нужно было просто научиться заново спать, не просыпаясь в холодном поту от кошмаров. Мы были вместе. И после всего, что мы прошли, это уже было чудом. И самым страшным, и самым прекрасным приключением, которое только могло начаться.