20 часть
Убежище Клементины оказалось не бункером, а прозрачным стеклянным кубом на склоне альпийского холма, нависающим над Цюрихским озером. Красота места была настолько агрессивной, так кричаще-спокойной, что хотелось разбить эти огромные окна, чтобы впустить хоть немного хаоса извне. Внутри царил минималистичный порядок, пахло свежемолотым кофе и деньгами. Клем встретила меня как делового партнёра после сложной сделки — без объятий, без лишних слов.
— Первое правило, — сказала она, подавая мне чашку эспрессо. — Никаких выходов. Никаких звонков на старые номера. Соцсети умерли. Ты — призрак. Второе правило: здесь всё на доверии. Я спрашиваю — ты отвечаешь честно. Иначе я вышвырну тебя к чертям, и твой принц даже не узнает, где искать твой труп.
Её глаза, такие же зелёные и холодные, как озеро внизу, изучали меня без тени симпатии.
— Ты его любишь? — спросила она внезапно.
Вопрос ударил, как пощёчина. Я поперхнулась кофе.
— Я... я не знаю. Это всё было слишком быстро. Слишком...
— Опасно? — она закончила за меня и усмехнулась. — Любовь в нашем мире всегда опасна. Это не про цветы и поцелуи. Это про то, чтобы встать спиной к спине, когда на тебя идёт целая армия. Так что, да или нет?
Я посмотрела в бездонную гладь озера, пытаясь найти ответ в его холодной синеве.
— Я не могу без него дышать, — тихо призналась я. — И это пугает больше, чем все угрозы Волкова.
— Хорошо, — кивнула Клем, как будто поставила галочку в невидимом чек-листе. — Значит, есть за что бороться. А теперь плохие новости.
Она включила огромный плоский экран на стене. Новости листались, как кошмарный калейдоскоп. Интерпол объявил в розыск «Лику Росс» для дачи показаний по делу о «клевете и промышленном шпионаже» по запросу российской стороны — это работа Волкова. В параллельной реальности шёл судебный процесс в Монако: Шарль Леклер подаёт встречный иск против отца и бывшего руководства команды «Феррари» о «преднамеренном создании угрозы жизни». Пока — формальность, но медийная буря не стихала. И где-то посередине, в жёлтой прессе, плодились теории о «русской шпионке», соблазнившей наследника, чтобы уничтожить его семью.
— Теперь ты — самое популярное привидение в Европе, — констатировала Клем. — Волков пытается загнать тебя в угол, чтобы ты вернулась в его юрисдикцию. Леклер-старший хочет тебя уничтожить, чтобы лишить Шарля главного свидетеля и... мотивации. А твой друг Ландо...
Она переключила канал. Интервью Ландо Норриса. Он сидел с каменным лицом, и когда журналистка спросила о «слухах про мисс Росс», он резко оборвал:
— Я не знаю, кто такая Лика Росс. У меня была профессиональная связь с одной журналисткой. Она оказалась не той, за кого себя выдавала. Всё, что происходит сейчас — это не моя война. Я здесь, чтобы гоняться. Всё.
Его глаза на экране были пустыми. Он отрёкся. Публично. Для защиты команды, для защиты себя. Это было рационально. И от этого становилось невыносимо горько.
— Он обижен, — сказала Клем, выключая звук. — И обиженные люди делают глупости. Артём сообщает, что Ландо рыскает по паддоку и ищет Шарля. Хочет «поговорить по-мужски». Думаю, речь не о разговоре.
Дни сливались в однообразную, выматывающую рутину ожидания. Я изучала документы, которые Клем добывала через свои каналы: финансовые отчёты офшоров Леклера-старшего, расшифровки его переговоров. Это была кропотливая, адская работа по сбору пазла, который должен был навсегда похоронить старого хищника. По ночам я просыпалась в холодном поту от кошмаров: то Шарля размазывало по бетонному барьеру, то Волков входил в стеклянный дом с улыбкой и пистолетом.
Единственной ниточкой, связывающей с реальностью, были его сообщения. Приходили не каждый день. С разных номеров. Короткие, как выстрелы.
«Жив. Держусь. Отец пытается давить через спонсоров. Не сдаётся. Ты как?»
«Вспоминаю твои руки. Только это и держит. Не сходи с ума там от тишины.»
«Клем говорит, ты работаешь как одержимая. Горжусь. И боюсь за тебя.»
Я отвечала ещё короче, боясь сглазить. «Жива. Жду. Береги себя.»
Через неделю тишину нарушил звонок. Не Шарля. Влада. Он каким-то чудом вышел на одноразовый номер, который использовала Клем для связи с внешним миром.
— Лика, — его голос был шершавым от бессонницы и, кажется, слёз. — Отец... он отрёкся от меня. Сказал, что я — слабое звено. Что из-за моей «влекухи» к тебе он потерял лицо и контракты. Он вышвырнул меня из компании.
Мне стало физически плохо. Влад, его мальчик, его наследник.
— Влад, я...
— Молчи! — он крикнул, и в крике этом была не злость, а боль. — Я не для жалости звоню. Я звоню, чтобы предупредить. Он нашёл тебя. Не знаю как, но нашёл. У него есть человек в Цюрихе. Он уже в городе. Лика, беги. Прямо сейчас.
Связь прервалась. Я стояла посреди белой гостиной, и ледяной ужас медленно заполнял меня, как вода в трюме тонущего корабля. Клем, услышав разговор, уже хватала ключи от внедорожника и свой чемоданчик с документами.
— В подвал. Там бронированная машина. Едем на запасную точку. Быстро!
Мы неслись по извилистым горным дорогам, когда Клем, глядя в зеркало заднего вида, спокойно сказала:
— Хвост. Двое. Не профессионалы, но настойчивые. — Она резко свернула на узкую лесную тропу. — Пристегнись. Будет жёстко.
Погоня была короткой, но ожесточённой. Наш мощный внедорожник бросало по гравийному серпантину, ветки хлестали по стёклам. «Хвост», старая «ауди», отстал, не справившись с управлением, и съехал в кювет. Но сообщение было ясно: убежище скомпрометировано. Волков играет в другую игру — не на удержание, а на устранение.
Новая «запасная точка» оказалась сырым, промозглым шале в глухой долине, где пахло плесенью и отчаянием. Той ночью, сидя у потрескивающего камина, Клем, наконец, сломала свою ледяную маску.
— Я не могу больше этого делать, — тихо сказала она, кутая руки в рукава свитера. — Я устала от чужих войн. Мой отец разорился, пытаясь тягаться с такими, как Леклер-старший. Оскар... он хороший мальчик, но он никогда не выберет меня, если придётся выбирать между мной и «Маклареном». А ты... ты борешься за призрака. Ты веришь, что ваш принц, сломав одну систему, не построит свою, такую же чёрствую?
— Почему ты тогда помогаешь? — спросила я.
— Потому что я тоже когда-то верила в сказки, — она горько улыбнулась. — И потому что ненавижу их всех. Этот паддок, эти фасады, эту ложь. И если есть шанс его обрушить, я помогу. Даже если это последнее, что я сделаю.
Мы сидели молча, две потерянные девчонки в чужом холодном доме, каждая со своими призраками. А потом пришло сообщение. От него. Длиннее обычного.
«Всё кончено. Отец арестован. По обвинению в покушении на убийство, коррупции, отмывании. Доказательства железные. Часть — твоя работа. Часть — моя. Я свободен. По крайней мере, юридически. Но теперь я стал изгоем для половины этого мира. Мне нечего предложить тебе, кроме себя. Разбитого, скомпрометированного, с грузом, который, возможно, никогда не сбросить. И если ты скажешь «нет», я пойму. Но если... если ты ещё помнишь вкус крови на моих губах и не испугалась... Я вылетаю в Цюрих. Завтра. Приезжай в аэропорт. Или не приезжай. Но знай: куда бы я ни пошёл дальше, я буду искать тебя во всех городах и во всех снах. Твой Шарль.»
Я перечитывала текст снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами от слёз. Клем, прочитав его через моё плечо, тяжело вздохнула.
— Ну что ж, — сказала она, вставая. — Похоже, придётся одолжить тебе приличное платье. Встречать принца из ссылки в спортивных штанах как-то несолидно.
И впервые за много дней я рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всю накопленную грязь и боль. Рассмеялась, потому что впереди был не конец. А самое страшное и самое прекрасное — начало чего-то нового. Без масок, без игр, без гарантий. Только он, я и наше общее, выстраданное право дышать одним воздухом. И пусть весь мир будет против.