18 часть
Я не пошла. Трус. Подленькая, ничтожная трусиха. Всю субботу я металась по номеру, как зверь в клетке, давила в себе дикий, животный порыв — сорваться, прибежать в боксы, вытащить его оттуда, крикнуть «НЕТ!». Но ноги были ватными, а горло сжато тисками леденящего ужаса. Я боялась. Не за себя. За него. Этот страх был новым, всепоглощающим, иррациональным. Как будто если я увижу его перед стартом, что-то сломается в хрупкой реальности, и план не сработает. Как будто мой взгляд может стать для него дурным глазом.
Я смотрела трансляцию, зарывшись в одеяло, хотя на улице было пекло. Каждый круг был пыткой. Его красный болид летел стремительно, агрессивно, будто пытался убежать от судьбы. Я шептала: «Нет, нет, нет, не заходи на пит-стоп, пожалуйста...»
Он зашёл. Камера крупно показала его лицо в шлеме — сосредоточенное, отрешённое. Механики, как осы, облепили машину. Один из них, тот самый, чей голос был в записи, работал с передним правым колесом. Всё выглядело стандартно. Слишком стандартно.
Он выехал из пит-лейн. И на третьем круге после остановки, на выходе из Параболики, там, где скорость под 300, случилось то, чего я боялась больше всего. Резкий, неестественный вихляющий занос. Красный «Феррари» сорвало с траектории, он ударился о барьер боком, отскочил, перевернулся и замер колесами к небу в облаке пыли и обломков карбона.
В тишине моего номера раздался мой собственный вопль. Глухой, разорванный, нечеловеческий. Мир сузился до экрана, где к смятой машине бежали маршалы, извергая огнетушащую пену. Потом кадр с носилками. Его тело, обмякшее, в рваном комбинезоне, вынимали из обломков. Лица не было видно. Только повисшая рука.
Трансляцию переключили. Комментаторы говорили что-то взволнованное, про «ужасную аварию», про «стабильное состояние», но их слова долетали как через толстое стекло. Во мне что-то оборвалось. Истерика поднялась из самого нутра, черная, бездонная. Я билась головой о спинку кровати, рыдала так, что задыхалась, выла в подушку. Винила себя. Это я. Это из-за меня. Из-за нашего плана, из-за моего страха, из-за той чёртовой записи, которую я отправила. Я убила его. Я его убила.
Я выключила все телефоны, отшвырнула их, заткнула уши, но внутри продолжал звучать тот глухой удар о барьер. Час. Два. Время потеряло смысл. Я сидела на полу, прислонившись к стене, лицо было распухшим, горящим, глаза выжжены слезами, дыхание срывалось на всхлипах. Я была пустой оболочкой, наполненной только болью и виной.
И вдруг — стук в дверь. Твёрдый, настойчивый. Не как стучит служба. Не как Влад. Я не шевельнулась. Пусть ломают. Мне было всё равно.
Стук повторился. Сильнее.
— Лика. Открой. Это я.
Голос. Его голос. Хриплый, сдавленный, но УЗНАВАЕМЫЙ.
Сердце в груди просто остановилось, а потом рванулось в бешеную, безумную скачку. Я поднялась, пошатываясь, подошла к двери, не веря своим ушам. Медленно, дрожащими пальцами, открыла.
На пороге стоял он.
Шарль. Живой. На ногах. Весь в грязи, в разводах пожарной пены, в бурых подтёках — то ли ржавчины, то ли крови. Комбинезон расстёгнут до пояса, под ним видна была рваная, грязная футболка. На лице — ссадины на скуле и лбу, губа распухла, один глаз припух. Он тяжело дышал, опираясь одной рукой о косяк, и смотрел на меня. Смотрел так, будто прошёл через ад и вернулся только для того, чтобы убедиться, что я здесь.
Я не могла издать ни звука. Просто уставилась на него, рот приоткрыт, слёзы снова побежали по щекам, но теперь это были слёзы немого, всесокрушающего облегчения.
— Ты... ты... — я прохрипела.
— Не умер, — он закончил за меня, и в углу его рваной губы дрогнуло подобие улыбки. — Хотя было близко. — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула, пропуская его. Он вошёл, захлопнул дверь и прислонился к ней, будто силы его окончательно оставили.
Я не могла оторвать от него глаз. Каждая грязная царапина, каждое пятно казались мне самым прекрасным, самым живым зрелищем в мире.
— Но... носилки... они тебя вынесли...
— Спектакль, — он выдохнул, закрывая глаза. — Часть плана. Нужно было, чтобы все увидели жертву. Чтобы сочувствовали. Чтобы поверили. Настоящих травм нет. Шок, ушибы, — он махнул рукой в сторону своих ссадин. — А это... — он указал на бурые разводы на рукаве, — не моя кровь. Антикор. Из разорванных трубок.
Он говорил, а я всё ещё не могла прийти в себя. Истерика, не нашедшая выхода, клокотала где-то внутри, смешанная с дикой, безумной радостью.
— Я думала... я думала, что... — голос снова сорвался на рыдание.
— Я знал, что ты будешь думать, — он сказал тихо и вдруг оттолкнулся от двери. За два шага оказался передо мной. — Именно поэтому я пришёл. Сразу. Минуя всех врачей, прессу, отца. — Его голос дрогнул. — Я видел твою пустую ложу в медиацентре. И я... я испугался. Не за себя. За тебя. Подумал, что... что ты не выдержала и сбежала. Или с тобой что-то случилось.
Он поднял руку — грязную, в царапинах, — и очень медленно, будто боясь спугнуть, коснулся моей щеки, по которой текли слёзы. Его прикосновение было шершавым, реальным, живым.
— Не плачь, — прошептал он. — Пожалуйста, не плачь. Я не могу этого видеть. Особенно из-за меня.
Этот жест, эти слова стали той последней каплей. Вся моя выдержка, весь цинизм, вся броня рассыпались в прах. Я разрыдалась снова, но теперь уже не в истерике, а в тихом, сокрушительном, беззвучном плаче, сотрясавшем всё тело. Я не смогла устоять и упала вперёд, уткнувшись лицом в его грязную, пропахшую дымом и бензином футболку. И я чувствовала, как он замирает на секунду, а потом его руки — осторожные, неуверенные — обнимают меня, прижимают к себе.
Мы стояли так посреди номера: он — избитый, грязный, победивший смерть; я — истерзанная, заплаканная, сломленная страхом. И в этом объятии не было ничего от игры, от расчёта, от войны. Была только нагота двух душ, дошедших до своего предела и нашедших точку опоры друг в друге.
— Я не пошла, — всхлипнула я в его грудь. — Я струсила. Я так боялась, что ты...
— Молчи, — он прервал меня, и его губы коснулись моих волос. — Я тоже боялся. Не в машине. А сейчас. Идя сюда. Боялся, что ты... отвернёшься. Потому что я втянул тебя в этот кошмар. Потому что из-за меня ты плачешь.
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его пальцы вытирали мои слёзы, оставляя грязные полосы, но мне было всё равно.
— Это был единственный способ, Лика. Чтобы его поймать. Запись твоя... она сработала. Её уже обсуждают. Его механика арестовали. Отец... он в панике. В первый раз за всю жизнь он в панике. Потому что улики — против него. И потому что его безупречный сын... оказался не таким уж безупречным. Он пожертвовал мной. А я выжил. И вышел из-под его контроля. Навсегда.
В его глазах, рядом с болью и усталостью, горел новый огонь. Огонь свободы, купленной страшной ценой.
— Что теперь? — прошептала я.
— Теперь, — он вздохнул, — начинается самое сложное. Война открыта. Но теперь... теперь у меня есть ты. И это... это меняет всё. Даже если ты всего лишь испугалась за единственного человечка, который казался тебе... маленьким.
Он произнёс это без иронии. С той самой уязвимостью, которую показывал только раз. И я поняла, что он прав. Он был для меня не принцем, не титаном, не врагом. Он был тем самым испуганным мальчиком с фотографии, который прошёл сквозь огонь и вышел ко мне — окровавленный, но живой. И в этот момент все границы — между журналисткой и гонщиком, между союзниками и врагами, между ложью и правдой — растворились. Остались только мы двое, стоящие среди руин наших прежних жизней, и странное, хрупкое, невероятное чувство, которое родилось не вопреки, а благодаря всему этому кошмару.
И я, не думая, поднялась на цыпочки и прижалась губами к его разбитой, окровавленной губе. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Клятва. И причастие. Общая боль, общий страх, общая кровь на руках — и неистребимая, дикая надежда на то, что всё это было не зря.