16 часть
23:00. Паддок вымер. Остались лишь редкие огни охраны да далёкий гул генераторов. Я шла к первому повороту, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте. Сердце стучало не как мотор «Феррари» — ровно и мощно, а как разболтанный дизель на холостом ходу: с перебоями и липким страхом.
Он уже был там. Стоял спиной ко мне, глядя на тёмную ленту трассы, освещённую лишь луной. В простой чёрной толстовке и джинсах, он казался призраком — не принцем Монако, а тенью, отброшенной его же титулом.
— Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, без интонации.
— А вы ждали, что я не приду?
— Я перестал чего-либо ждать. Это единственный способ не разочаровываться.
Я подошла ближе, остановившись в двух шагах. Между нами висела невидимая стена из всего, что было: мои статьи, его холодность, угрозы Ландо, та слеза.
— Зачем вы позвали меня тогда? После пресс-подхода? — спросила я.
Наконец он обернулся. Его лицо в лунном свете было резким, измождённым, но глаза... глаза горели тем самым живым огнём, который я видела лишь раз.
— Чтобы дать вам шанс, — сказал он просто. — Последний шанс. Уйти. Исчезнуть. Ваш Волков уже получил предложение, от которого не сможет отказаться. Контракты на транспортные коридоры через Монако в обмен на... тишину. Вашу тишину. Он продаст вас, мисс Росс. Он уже почти это сделал.
Лёд пробежал по спине. Я знала, что Волков способен на всё, но чтобы так быстро, так цинично...
— А вы? — голос мой дрогнул. — Что вы получаете от моего «исчезновения»?
— Спокойствие, — резко выдохнул он. — И уверенность, что хоть один человек в этой чёртовой игре не сломается окончательно. Что хоть кто-то спасёт себя. Не повторит мою ошибку.
— Какую ошибку? — шагнула я ближе, не в силах сдержаться. — Быть идеальным сыном? Нести этот груз?
— Быть ТРУСОМ! — его голос рванул тишину, эхо покатилось по пустым трибунам. Он сжал кулаки, и в его глазах плеснула наружу вся накопленная годами ярость. — Трусом, который боится сказать «нет»! Который годами играет роль, которую для него написали! Который позволяет стирать с карт людей, как пыль! Как того старика в Ницце!
Он дышал тяжело, его грудь вздымалась. Признание, вырвавшееся наружу, казалось, обожгло и его самого.
— Вы знаете про Ришара? — прошептала я.
— Я знаю ВСЁ! — он провёл рукой по лицу. — Я знаю, что отец отдал приказ. Знаю, что это лишь начало. Они будут чистить всех, кто связан с теми бумагами. И вас. И Норриса. И ту итальянскую чертову девицу. Вы думаете, этот ваш сейф в Цюрихе — защита? Это смертный приговор на хранении!
Он подошёл вплотную. От него пахло не дорогим парфюмом, а холодным потом и отчаянием.
— Они не остановятся. Ни перед чем. Моя честь, репутация семьи... это алтарь, на который можно принести сколько угодно жертв. И я... я уже принёс слишком много. Но вас... — его взгляд впился в меня, будто пытался запечатлеть. — Вы не должны стать ещё одной. Вы... вы стёрли мне слезу. Никто не делал этого с шести лет.
В его голосе прозвучала та самая детская, не заживающая рана. И в этот миг все мои схемы, планы, расчёты рассыпались в прах. Передо мной не был враг. Передо мной был пленник. Пленник в золотой клетке собственного имени, который с ужасом осознал, что дверца открыта, но выйти — значит обречь на гибель всех, кто остался внутри.
— Что вы предлагаете? — тихо спросила я. — Если не бегство.
— Войну, — выдохнул он. — Но не вашу. Мою. Я устал быть пешкой в игре моего отца. Устал быть символом, за которым прячут грязь. Эти бумаги... они моё оружие теперь. Против него. Против системы.
— Вы... пойдёте против своего отца? — я не верила своим ушам.
— Он перестал быть моим отцом, когда отдал приказ о Ришаре, — голос Шарля стал стальным. — Он — хранитель мифа. А я... я устал от мифов. Я хочу быть просто человеком. Который однажды, может быть, сможет плакать, не прячась в темноте.
Он взял мою руку. Его пальцы были холодными, но сильными.
— Но я не могу сделать это один. Они сомнут меня. Мне нужен... свидетель. Союзник. Кто-то, кто не боится испачкать руки. Кто умеет водить информационные войны. Кто знает, как бить ниже пояса. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Мне нужна вы, Лика. Но не как журналистка. Как сообщник. Самый опасный из всех.
Это было безумие. Предложение, от которого следовало бежать без оглядки. Объединиться с тем, кого я считала главной угрозой, против его же клана. Стать предательницей в глазах Ландо, Клем, Волкова. Но разве я не была предательницей уже для всех? Даже для самой себя?
— А Ландо? — спросила я. — Он верит, что защищает меня.
— Норрис защищает свою инвестицию, — безжалостно отрезал Шарль. — Вы — его козырь против меня. Не более. Когда вы перестанете быть полезными, он отступит. Он — игрок. А я... — он на мгновение замолчал. — Я предлагаю не игру. Я предлагаю сжечь игровое поле. И построить что-то новое. Или умереть, пытаясь.
В его словах не было пафоса. Только холодная, отчаянная решимость загнанного в угол зверя, который решил, что с него довольно.
— Что нужно сделать? — спросила я, и сама удивилась твёрдости в своём голосе.
— Сначала — обезвредить вашего московского паука. Волков не должен получить те контракты. Мы должны дать ему что-то более ценное. Компромат не на меня. На его конкурентов в России. У меня есть данные. Через отца. Коррупция, откаты, связи с... не теми людьми. Ваш Волков любит силу. Мы дадим ему дубинку. А вы будете тем, кто её преподнесёт. Так вы останетесь для него ценной.
— А потом?
— Потом мы используем книгу Ришара. Но не для шантажа. Для контролируемого взрыва. Мы сливаем её не в жёлтую прессу, а определённым людям в европейской прокуратуре и налоговой. Тем, кто давно охотится за моим отцом. Пусть они делают свою работу. А мы... мы обеспечим алиби. Для меня. И для вас.
Это был гениальный и чудовищный план. Предать всех и вся, но сделать это так, чтобы выйти сухими из воды. Сменить хозяев, перевернуть стол, сохранив себе жизнь и свободу. Но цена...
— Мы станем монстрами, — прошептала я.
— Мы уже ими стали, — он не опустил взгляд. — Просто выбираем, на чьей стороне быть. На стороне тех, кто прикрывается «честью», или на стороне тех, кто хочет выжить, не растеряв последние крупицы совести.
Он всё ещё держал мою руку. И я не отнимала её.
— Почему я должна вам верить? Вы можете сдать меня в любую секунду.
— Могу, — согласился он. — Но я не сделаю этого. Потому что вы... вы первая за долгие годы, кто увидел не «Леклера», а Шарля. И не отвернулась. Вы стёрли слезу. В этом мире никто не делает таких жестов без последствий. Они либо убивают. Либо... связывают навсегда.
Луна вышла из-за облаков, осветив его лицо. И я увидела в нём не холодного принца, не изворотливого интригана, а человека, стоящего на краю пропасти и протягивающего руку мне — такой же, как он, падающей.
Я сделала шаг. Не назад. Вперёд. И положила свою свободную руку ему на грудь, поверх толстовки. Чувствуя бешеный стук его сердца, зеркальный моему.
— Хорошо, — сказала я. — Я в игре. Но по новым правилам. Никакой лжи — между нами. Никаких скрытых ходов. Мы либо выплываем вместе, либо тонем, сцепившись в смертельной схватке. Договорились?
Он медленно кивнул. Потом поднял свою руку, всё ещё сжатую в кулак, и разжал пальцы. На его ладони лежал тот самый старый, потёртый болт от картинга, который он прислал мне тогда.
— Держите, — сказал он. — Это... как белый флаг. И как знак того, что некоторые вещи, самые важные, держатся на честном слове. И на болте, который когда-то скреплял мою первую машину. Она развалилась на повороте. Но болт я сохранил.
Я взяла болт. Металл был тёплым от его руки.
— Значит, пари, — сказала я, сжимая его в кулаке.
— Пари, — подтвердил он.
Мы стояли так несколько мгновений, два заговорщика в ночи, только что заключившие сделку, от которой зависело всё. А потом вдали мелькнул луч фонарика security. Он вздрогнул.
— Вам нужно идти. И... приготовьтесь. Завтра на гонке будет жарко. В прямом и переносном смысле. Отец планирует кое-что. Против Норриса. Чтобы рассорить вас окончательно и выставить его неадекватным. Будьте готовы к провокации.
— А вы?
— Я буду делать то, что должен был делать всегда. Гнаться за победой. Только теперь... не для него. Для себя. — Он отступил на шаг, его фигура начала растворяться в тени. — И, Лика... спасибо. За то, что пришли. За тот раз. И за этот.
Он исчез. Я осталась одна, с болтом в руке и с огненным вихрем мыслей в голове. Я только что перешла на сторону самого опасного человека в моей жизни. Предала тех, кто считал себя моими союзниками. И впервые за долгое время чувствовала не страх, а странное, щемящее предвкушение. Как перед самым первым в жизни полётом на картинге — страшно, неизвестно, но ты уже на старте, и后退 нет.
Гонка завтра. Но настоящая гонка, самая важная, уже началась. И на этот раз я знала, кто мой пилот. И кто мой штурман. Мы были в одной машине. И везли в багажнике бомбу, способную разнести вдребезги весь этот прекрасный, лживый мир. И нашу с ним единственную, хрупкую возможность на что-то настоящее.