15 часть
Рассвет так и не принёс ясности. Только тяжёлую, свинцовую усталость за глазами и тот детский взгляд с фотографии, въевшийся в память. Я приняла душ, стараясь смыть с себя ощущение предательства — себя самой, Ландо, Влада. Не знала, кому я теперь вообще могла быть верна.
И тут память, точно нож, вскрыла тот самый спрятанный ларчик. Тот вечер. Тот, после которого всё пошло под откос. Или началось.
Это было после моего второго интервью с ним, того, где я пыталась копать глубже его холодной оболочки. Мы говорили о давлении, о наследии. Я задала вопрос о его матери — женщине, умершей, когда он был подростком. О том, кто стирал его слёзы после первых поражений в картинге.
Он замолчал. Долго. Так долго, что звукооператор зашевелился. Потом он встал, сказав: «Конференция окончена». Но не ушёл. Стоял у стены, отвернувшись, пока команда выносила аппаратуру. Я задержалась, собирая вещи, чувствуя, что нарушила какую-то последнюю черту.
Когда мы остались одни в опустевшем зале, я подошла к нему. Не как журналистка. Как человек.
— Шарль, простите, я...
Он обернулся. И я увидела. По его идеально выбритой щеке, прямо под скулой, катилась единственная, предательская слеза. Он даже не пытался её смахнуть. Смотрел на меня пустым взглядом, будто все системы защиты дали сбой.
— Она... — его голос сорвался на хрип. — Она всегда говорила, что плакать — нормально. Потом. После того как всё закончишь. Чтобы слезы не мешали видеть дорогу.
Я не думала. Рука сама потянулась. Я провела большим пальцем по его щеке, смахнув ту слезу. Кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей. Он вздрогнул, но не отстранился. Его глаза, широко открытые, смотрели на меня с немым вопросом и таким беспомощным удивлением, что у меня сердце упало куда-то в пятки.
— Иногда, — прошептала я, — дорога слишком длинная, чтобы ждать конца.
Он схватил мою руку. Нежно, но так крепко, что кости хрустнули.
— Не делайте этого, — выдавил он. — Не... не показывайте мне доброту. Это хуже, чем ваши острые вопросы.
— Почему?
— Потому что на вопросы у меня есть ответы. А на это... — он отпустил мою руку, будто обжёгся. — На это нет защиты. И я не могу себе этого позволить. Никто не должен этого видеть. Никогда.
Он вышел, оставив меня с влажным пятном на пальце и с ощущением, что я заглянула в святая святых и увидела там не монстра, а разбитое зеркало.
Теперь, вспоминая это, я понимала: тот жест, повторённый им вчера в темноте паддока, был не просто напоминанием. Это был крик. Молчаливый крик о помощи от того самого мальчика, который так и не научился плакать.
Меня вырвал из воспоминаний звонок. Ландо.
— Проснись, красавица. Есть движение. Отец Леклера только что прибыл в паддок с целой свитой юристов и людей в плохих костюмах. Что-то готовится.
— Что мы делаем? — мой голос звучал хрипло.
— Мы идём на пресс-подход. Все вместе. Играем счастливую, беспечную тусовку. Я, ты, Клем, Оскар. Показываем, что мы — просто весёлая компания, а не заговорщики. Отвлекаем внимание. А Артём в это время попробует подслушать, о чём говорят в кабинете у «Феррари».
Пресс-подход был театром абсурда. Мы с Ландо изображали лёгкий флирт, Клем и Оскар — влюблённую парочку. Мы смеялись, пили смузи, болтали с журналистами о чём угодно, кроме гонок. Я чувствовала, как мои скулы ноют от натянутой улыбки.
И тут я увидела его. Шарль стоял в стороне, рядом с отцом. Старый Леклер что-то говорил ему, хмуро глядя в нашу сторону. Шарль слушал, не глядя на отца, а прямо на меня. Его лицо было невозмутимым, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки у брюк. Потом он что-то коротко сказал отцу, резко кивнул и направился прямо к нам.
Толпа журналистов расступилась. Музыка не стихла, но воздух сгустился. Он подошёл и остановился перед Ландо и мной.
— Ландо, — кивнул он холодно. Затем взгляд перешёл на меня. — Мисс Росс. Пользуясь случаем, хотел бы ещё раз извиниться за недавний инцидент на трассе. Надеюсь, это не омрачило ваше впечатление от чемпионата.
Формально. Смертельно формально.
— Всё в порядке, Шарль, — с неподдельной весёлостью сказал Ландо, обнимая меня за талию. — Без жёсткой борьбы не было бы и Формулы 1, верно?
— Верно, — согласился Шарль, не отводя взгляда от меня. — Жёсткая борьба... она выявляет истинную сущность людей. И их союзов.
Его слова висели в воздухе, как лезвие. Он видел нашу игру. Играл в свою.
— Иногда союзы бывают неожиданными, — парировала я, заставляя себя улыбаться. — Но от этого не менее крепкими.
— Крепость проверяется давлением, — мягко ответил он. — Самые прочные связи... они часто рождаются в огне. А самые хрупкие — рассыпаются от первого же дуновения ветра. Будьте осторожны, мисс Росс. В Монце ветра бывают очень сильными.
Он слегка наклонил голову и отошёл, оставив после себя ледяную пустоту. Ландо тихо выругался мне на ухо.
— Он что, нам прямо угрожает?
— Нет, — прошептала я, глядя ему вслед. — Он... предупреждает. О том, что скоро будет шторм. И нам нужно выбрать, держаться ли вместе или... спасаться поодиночке.
Вечером Артём принёс информацию. Ему удалось подслушать обрывки разговора: старый Леклер и его юристы обсуждали «превентивные меры» против «некоторых медиа-персон» и «безответственных элементов внутри паддока». Говорили о «проверке происхождения», о «давлении через спонсоров», о возможном «отзыве аккредитации по статье о клевете». Менялась тактика. От прямых угроз переходили к системному уничтожению.
— И ещё, — добавил Артём, бледнея. — Они упоминали «русский след». Говорили, что если убрать поддержку из Москвы, то «наша маленькая журналистка» останется совсем одна и станет «очень сговорчивой».
Волков. Они шли на Волкова. Чтобы он бросил меня.
Я сидела в номере, глядя на закат над автодромом. У меня было три варианта. Бежать к Волкову с повинной и надеяться на милость, которая, я знала, закончится пожизненным рабством. Продолжать войну с Ландо, рискуя быть раздавленной системой Леклеров. Или...
Или попробовать невозможное. Поговорить с Шарлем. Не как с врагом. Как с тем человеком, чью слезу я стёрла. Рискнуть всем на одну-единственную, призрачную надежду, что в нём ещё жив тот мальчик, который не хочет повторять ошибок отца.
Я достала тот самый одноразовый телефон, с которого он прислал фотографию. Написала одно слово: «Встреча.»
Ответ пришёл через десять мучительных минут: «Где?»
«Там, где дорога ещё не закончилась. 23:00.» Я имела в виду ту самую слепую зону у первого поворота, где Ландо угрожал ему. Место, где всё началось.
«Приду.»
Я посмотрела на часы. До встречи оставалось два часа. Два часа, чтобы принять самое важное решение в жизни. Решение, которое могло стать началом конца. Или концом всего, что было до сих пор. И пальцы мои, сами собой, потянулись к щеке, туда, где когда-то остался след от чужой, горячей слезы.