4 часть
Утро началось с осознанной измены самой себе. Я стояла перед зеркалом в номере и собирала образ, который должен был стать моим щитом и оружием одновременно. Это была не Лика в поношенном бомбере. Это была Лика Росс, и весь мир должен был в этом усомниться, но не найти доказательств.
Я надела белое платье. Простое, но смертельно элегантное, сшитое по фигуре так, что оно не оголяло ни сантиметра лишнего, но и не оставляло сомнений в длине ног и точёности линий. Ткань падала мягкими складками, двигаясь со мной как вторая кожа. Волосы, вымытые до скрипа, я уложила в низкий, идеально небрежный пучок, выпустив несколько прядей, которые обрамляли лицо. Макияж — моя личная диверсия. Безупречная кожа, лёгкие нюдовые тени, но стрелки — чёрные, острые, как скальпели. И губы — матовый, холодный розовый оттенок, который заставлял взгляд задерживаться. Я смотрела на своё отражение и видела чужую. Красивую, опасную, недоступную. Идеальную приманку и идеальную ловушку.
Последний штрих — я потренировала перед зеркалом акцент. Не родной, нижегородский, и не парижский, отточенный в Сорбонне. А лёгкий, едва уловимый итальянский шлейф в английской речи, будто я провела детство между Римом и Лондоном. «Good morning. Liка Ross, Valleri Media». Я повторяла это, пока фраза не стала звучать как родная. Одна ошибка, одна проскользнувшая славянская интонация — и карточный домик рухнет. Меня не просто уволят. Меня уничтожат. Я это знала.
Пресс-конференция проходила в стерильном, освещённом софитами зале при паддоке. Воздух гудел от голосов и щелчков затворов. Я прошла на отведённое место в первом ряду, чувствуя, как десятки глаз скользят по мне, оценивая, каталогизируя. Новая. Женщина. Привлекательная. «Дистрибьюшн», — мысленно зевнула я, принимая этот взгляд как данность.
На сцену вышли пилоты: Верстаппен с каменным лицом, Норрис, ёрзающий на стуле, Леклер. Он вошёл последним, легко, почти небрежно кивнув аудитории. Его взгляд, скользнув по залу, на миг остановился на мне. Не на платье. Не на ногах. На лице. В его глазах, цвета тёплого моря, мелькнула секундная заминка, будто он увидел знакомый силуэт, но не мог опознать. Затем он сел, и маска непринуждённой вежливости опустилась.
Вопросы посыпались как град. Скучные, технические, предсказуемые. Я ждала своего часа, как хищник в засаде. Когда дошла очередь до меня, я взяла микрофон. Мой голос прозвучал чётко, холодно, с тем самым отточенным акцентом.
«Мистер Норрис. Вы известны любовью к геймингу. Вопрос о восприятии риска: когда цена ошибки в симуляторе — виртуальна, а на трассе — предельно реальна, меняется ли химия принятия решений? Или для вас это две изолированные вселенные?»
В зале на секунду стихло. Ландо перестал ёрзать. Он посмотрел на меня с неожиданным интересом, даже с облегчением.
«Вау, серьёзный вопрос с самого утра, — он улыбнулся, и это была первая неформальная улыбка за всю конференцию. — Думаю, всё связано. В гонках, как и в играх, ты учишься читать ситуацию на шаг вперёд. Но дрожь в руках после реального пит-стопа... её ни один симулятор не передаст.»
Это была победа. Маленькая, но важная. Меня заметили.
Потом был Верстаппен. Мой вопрос о балансе между командным планом и волей гонщика, заданный с подтекстом вчерашнего спора, заставил его нахмуриться. Он ответил сухо, но в его взгляде читалось: «Откуда она знает?»
И наконец — Леклер.
Я встретилась с ним взглядом. В зале между нами повисла тишина, наэлектризованная софитами.
«Монте-Карло — особое давление. Вы говорите, что превращаете его в топливо. Но что происходит, когда оно становится не топливом, а якорем? Есть ли у вас личный, не связанный с гонками ритуал, чтобы сбросить этот груз?»
Он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его взгляд был уже не рассеянным, а сконцентрированным, будто он пытался разгадать шахматную задачу.
«Интересный вопрос, мисс...»
«Росс», — подсказала я.
«Мисс Росс. Ритуалы... Они очень личные. Иногда достаточно просто помолчать в гараже, послушать, как механики работают. Это напоминает, что ты — часть машины. А машина не чувствует давления. Только данные.» Он ответил уклончиво, но в его интонации была игра. Он понял, что я копнула глубже поверхности.
«Благодарю, — кивнула я. — Звучит как хороший способ остаться в рамках... алгоритма.»
Наши взгляды скрестились ещё на секунду. Мы оба понимали, что говорим не только о гонках. Это была дуэль на намёках. Он проверял мою проницательность. Я проверяла его бдительность.
И тут я позволила своему взгляду на мгновение отклониться от него и мягко, почти незаметно, встретиться с глазами женщины, сидевшей в первом ряду рядом со мной. Александры. Его жены. Она наблюдала за всем с вежливой, слегка отстранённой улыбкой. Я знала о ней всё. И знала то, чего, возможно, не знала она сама — слухи, шепотки из чатов «Pitlane rats» о его «увлечениях» на выездных гонках.
Я не стала унижать её публичным намёком. Вместо этого я сделала нечто более изощрённое. Закончив сессию вопросов, я, выходя из ряда, случайно (совершенно случайно) слегка задела её сумку.
«Oh, pardon,» — сказала я по-французски, с самой искренней, девчачьей улыбкой, которая вдруг сменила мою холодную маску. Мой взгляд стал тёплым, понимающим, женским.
«Ce n'est rien,» — улыбнулась она в ответ.
«Вы держитесь прекрасно, — добавила я тише, на идеальном французском, глядя ей прямо в глаза. — Здесь, среди всей этой мужской суеты. Это восхищает.»
В её глазах вспыхнула искра удивления и благодарности. Я увидела в них усталость, тонкую трещину в фасаде «идеальной жены гонщика». Я сыграла на солидарности. Девушка к девушке. Уважительно. А в голове уже складывался план: эта трещина может быть полезной. Если не сейчас, то потом.
Конференция закончилась. Я собрала блокнот, чувствуя прилив адреналина. Материала было море. Но главное — я врезалась в сознание. И как гонщику, и как его жене.
В коридоре, уже выходя из зала, я услышала за своей спиной низкий, спокойный голос с лёгким монегасским акцентом:
«Мисс Росс. Вы задаёте вопросы, как расставляете ловушки. Опасная тактика.»
Я обернулась. Леклер стоял в паре шагов, без свиты, засунув руки в карманы пиджака формы.
«Ловушки расставляют для дичи, мсье Леклер, — ответила я, не меняя выражения лица. — Я всего лишь пытаюсь найти правду. Иногда она прячется за... личными ритуалами.»
Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
«Правда — скользкая штука. Можно поскользнуться и упасть. Осторожнее в своих поисках.»
«Спасибо за заботу, — я сделала лёгкий, почти неуловимый реверанс головой. — Но я всегда ношу соответствующую обувь.»
Мы смотрели друг на друга ещё несколько секунд — два хищника, учуявших чужой запах на своей территории. Первый раунд окончился вничью. Но игра была только начата.
Я вышла на палящее солнце Барселоны, и ветерок развевал полы моего белого платья. В кармане вибрировал телефон. Влад: «Слышал, ты уделала всех! Горжусь!» Я не ответила.
Вместо этого я открыла камеру, сделал селфи на фоне заката. Моё лицо было спокойным, взгляд — уверенным, холодным. Белое платье сияло. Я выложила фото в инстаграм. Без подписи. Только хештеги:
LikaRoss- #firstblood #pressconference #F1 #whitelies.
Через минуту пришёл лайк от анонимного аккаунта с аватаркой в виде чёрного шлема. А следом — новая заявка в подписчики. Имя: Alexandra. Я улыбнулась по-настоящему. Впервые за сегодня.
Игра усложнялась. Но и ставки росли. Я была готова.