29
На следующий день мы едем в больницу.
Не на скорости, не с музыкой, не с разговорами ни о чём — а как-то особенно тихо. Оскар за рулём, сосредоточенный, будто везёт не меня, а что-то хрупкое и очень важное. Хотя, если честно, так оно и есть.
— Ты как? — спрашивает он уже в третий раз за десять минут.
— Я жива, — вздыхаю я. — И пока даже не драматизирую.
— Это подозрительно, — серьёзно отвечает он.
Больница светлая, чистая, слишком спокойная. Мы сидим рядом в коридоре, и он держит меня за руку так крепко, будто боится, что меня сейчас куда-то утащат без него. Я улыбаюсь, но внутри всё равно щекочет тревога.
Обследование тянется дольше, чем я ожидала. Анализы, вопросы, УЗИ. Я лежу, смотрю в потолок и стараюсь не думать о плохом. Врач спокойный, уверенный, говорит ровным голосом — и это немного успокаивает.
— Всё в порядке, — наконец говорит она. — Беременность развивается нормально. Срок ещё маленький, но никаких отклонений мы не видим.
Я выдыхаю так, будто держала воздух всё это время.
— А пол? — тут же спрашивает Оскар, и я чувствую, как он наклоняется ближе.
Врач улыбается:
— Слишком рано. Придётся подождать.
Он кивает, будто и не ожидал другого ответа. Но по глазам видно — ему хочется знать уже сейчас. Всё и сразу.
Когда мы выходим из кабинета, он останавливается посреди коридора и вдруг обнимает меня. Просто так. Без слов. Я утыкаюсь ему в плечо и чувствую, как у меня снова щиплет глаза.
— Всё хорошо, — говорит он тихо, больше себе, чем мне.
— Я же говорила, — улыбаюсь я. — Твоя интуиция, видимо, не зря.
— Я бы предпочёл, чтобы она иногда ошибалась, — отвечает он, но улыбается.
Мы выходим на улицу. Солнце светит так же, как и вчера, люди спешат по своим делам, и мир вообще не изменился. А у нас — изменился.
— Значит, пол пока тайна, — говорю я, когда мы садимся в машину.
— Значит, — соглашается он. — Будет сюрприз.
— Ты умеешь ждать?
— Ради этого — научусь.
Мы едем домой медленно. Не потому что пробки — потому что никому из нас не хочется спешить. Машина катится по знакомым улицам, а внутри какое-то новое, хрупкое спокойствие.
Оскар держит руль одной рукой, второй — мою ладонь. Пальцы переплетены, как будто так и должно быть.
— Значит... — начинаю я. — Пока никому не говорим?
— Пока нет, — отвечает он сразу. — Хочу, чтобы это было... наше.
— Без вопросов, советов и «я же говорил»?
— Именно.
Я улыбаюсь.
— Мне нравится, что у нас есть секрет.
— Мне тоже, — говорит он. — Самый важный.
— Нет, — говорит он вдруг. — Давай сейчас.
— Сейчас что?
— Имена.
— Ты же сам сказал — рано.
— Рано узнавать пол, — спокойно поправляет он. — А ругаться из-за имён в конце беременности — плохая идея.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты это уже продумал?
— Я вообще много думаю, — отвечает он. — Просто не всегда вслух.
Я улыбаюсь.
— Ладно, стратег. Давай.
Он снова тянется к телефону, открывает заметки. Та самая — «Наше будущее».
— По правилам, — говорит он. — Никаких имён бывших.
— Само собой.
— Никаких слишком вычурных.
— Ты сейчас смотришь на меня.
— Я сейчас забочусь о ребёнке.
— Всё, — говорю я, хлопая ладонью по его колену. — Без умных лиц. Просто имена, которые нам нравятся.
— Наконец-то, — кивает Оскар. — Начинай. Девочка.
Я даже не думаю.
— Луиза.
Он повторяет имя вслух, медленно, будто примеряет.
— Неплохо. Спокойное. Мне подходит.
— Тебе подходит?
— Я буду это имя произносить всю жизнь, у меня есть право голоса.
Я улыбаюсь и мысленно ставлю галочку.
— Ещё Эмма.
— Нормально, — пожимает плечами. — Но слишком... часто.
— Ты сейчас рассуждаешь как человек, который живёт в Монако.
— Именно поэтому.
Я фыркаю.
— Александра.
Он сразу морщится.
— Нет.
— Почему «нет»? Красивое имя.
— Слишком длинное.
— Можно Алекс.
— Тем более нет.
— Ты просто вредный.
— Я реалист. Это имя будет звучать строго.
— А вдруг она будет строгая?
— Тогда мне конец.
Я смеюсь.
— Ладно, вычёркиваем.
— Спасибо.
— Мия, — продолжаю я.
Он задумывается.
— Коротко. Милое. Мне нравится.
— Записали.
Я делаю паузу и смотрю на него хитро.
— Софи.
Он тут же качает головой.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что так зовут половину планеты.
— Ты придираешься.
— Я выбираю.
— Леа?
— Мм... — он тянет. — Да. Оставим.
Я закрываю воображаемый список.
— Всё. Девочка закончена.
— Уже лучше, — кивает он. — Теперь мальчики.
Я сразу:
— Лео.
Он улыбается.
— Это мне нравится.
— Я знала.
— Тео, — добавляю я.
— Нормально. Но слишком мягко.
— Ты боишься мягких мужчин?
— Я боюсь, что он будет похож на тебя.
— Даниэль.
Он морщится.
— Нет.
— Почему?
— У меня был инженер с таким именем. Ужасный человек.
— Отличная причина, папа.
Я смеюсь.
— Макс.
Он даже не думает.
— Нет.
— Почему так быстро?
— Потому что нет.
— Аргументы?
— Я не назову сына именем гонщика. Особенно Макс.
— Всё-таки ревность.
— Профессиональная.
— Оливер?
Он задумывается.
— Сложно.
— Это «да» или «нет»?
— Это «под вопросом».
Я закатываю глаза.
— Ты невозможный.
— Зато последовательный.
— Главное, — говорит он, — чтобы имя подходило ему.
— Или ей.
— Да. А остальное — разберёмся.
Я улыбаюсь, глядя на него.
— Мы уже спорим как настоящие родители.
— Это только начало, — спокойно отвечает он.
И почему-то мне от этого совсем не страшно.
~
Прошло три месяца.
Это странное ощущение — вроде ничего кардинально не изменилось, а на самом деле изменилось всё. Живот уже не «кажется», он есть. Небольшой, аккуратный, такой, что я всё ещё спокойно влезаю в свои джинсы, но застёгиваю их уже не автоматически, а с паузой. Иногда ловлю себя на том, что машинально кладу на него ладонь — не специально, просто так получается.
Оскар это заметил первым. Конечно, он заметил. Он вообще стал слишком внимательным. Не навязчивым, нет. Просто... любопытным. И милым. Иногда даже смешно.
— Ты нормально сидишь?
— Тебе не жарко?
— Ты точно не голодная?
— А вода где?
При этом за руль он меня всё ещё пускает. Даже не спорит. Максимум — бросит взгляд, проверит, пристёгнута ли я, и только потом расслабится. Хотя иногда я вижу, как он сжимает пальцы на пассажирском сиденье, когда я резко торможу.
Сегодня мы едем на УЗИ.
И это, кажется, волнует его больше, чем меня.
Он сидит рядом, в чёрной футболке, в солнцезащитных очках, но я вижу, как он постоянно смотрит на приборную панель, потом на дорогу, потом на меня. Как будто боится пропустить что-то важное.
— Ты понимаешь, — говорит он вдруг, — что если будет девочка...
Я улыбаюсь, не отрывая глаз от дороги.
— Оскар, ты даже не знаешь пол.
— Я чувствую, — серьёзно отвечает он. — Это девочка.
— Ты у нас теперь ещё и гинеколог?
— Нет. Я просто логичный человек.
Я усмехаюсь.
— И в чём логика?
— В том, что девочка — это ты, — он пожимает плечами, будто говорит очевидное. — А значит, шанс высокий.
Я бросаю на него взгляд.
— Ты понимаешь, что это не так работает?
— Понимаю, — кивает он. — Но мне всё равно.
Он делает паузу, потом добавляет уже тише:
— Я хочу девочку.
Вот так просто. Без шуток. Без смущения.
— Почему? — спрашиваю я.
— Потому что... — он задумчиво смотрит в окно. — Потому что я буду знать, как её любить. Я уже знаю.
Это попадает куда-то очень глубоко.
Я паркуюсь у клиники, глушу двигатель. Мы сидим ещё пару секунд в тишине. Я чувствую его руку на своей — тёплую, уверенную.
— А если мальчик? — всё-таки спрашиваю.
Он улыбается. Настояще. Спокойно.
— Тогда я научу его быть хорошим человеком.
Потом смотрит на меня и добавляет:
— Но всё равно... я топлю за девочку.
Я смеюсь.
— Я заметила.
Мы выходим из машины. Он автоматически замедляет шаг, подстраивается под меня, будто делает это всю жизнь. И в этот момент мне кажется, что он уже всё понял — ещё до УЗИ, ещё до слов врача.
Что бы там ни было — он уже готов.
Мы уже в кабинете. Белый свет, холодный гель, монитор, на котором для меня пока просто какие-то формы и тени. Я стараюсь не шутить — в этот момент почему-то хочется тишины. Оскар стоит рядом, чуть наклонившись вперёд, как будто боится моргнуть и что-то пропустить.
Врач что-то спокойно объясняет, двигает датчиком, показывает на экран. Я киваю, улыбаюсь, но всё моё внимание — не там. Я смотрю на Оскара.
Он сначала серьёзный. Слишком. Сжатая челюсть, брови чуть сведены, взгляд напряжённый — как перед стартом. Потом врач говорит ту самую фразу. Спокойно, буднично, как будто сообщает погоду:
— Пол уже можно определить. У вас будет девочка.
И всё. Оскар зависает. Прямо физически. Я вижу, как он перестаёт дышать на секунду. Потом медленно моргает. Потом ещё раз. Его взгляд снова падает на экран, потом на врача, потом на меня — как будто он проверяет, не шутка ли это.
— Девочка?.. — переспрашивает он, почти шёпотом.
— Да, — улыбается врач. — Девочка.
И вот тут его прорывает.
Он улыбается так широко, что у него появляются эти его ямочки, которые обычно видны только когда он реально счастлив. Губы растягиваются, глаза светятся, и он вдруг... смеётся. Тихо, выдыхая, как будто с него сняли огромный груз.
— Я знал, — говорит он и смотрит на меня с таким видом, будто только что выиграл чемпионат. — Я же говорил.
Я смеюсь, чувствую, как глаза щиплет.
— Ты вообще понимаешь, что это ничего не доказывает?
— Нет, — отвечает он, не отрывая взгляда от экрана. — Это доказывает всё.
Он наклоняется ко мне, осторожно целует в висок. И мне кажется, что если бы ему сейчас дали подержать весь мир, он бы справился.
Когда врач заканчивает и вытирает мне живот, Оскар всё ещё улыбается. Он благодарит врача, слишком вежливо, слишком старательно, как человек, которому только что сообщили самую важную новость в жизни.
Мы выходим в коридор, и он тут же берёт меня за руку. Крепко. Надёжно.
— Девочка, — повторяет он снова, будто пробует слово на вкус.
— Да, — улыбаюсь я.
— Наша, — добавляет он и наконец смотрит на меня. — Ты понимаешь это?
Я киваю. А он вдруг наклоняется ближе и совершенно серьёзно говорит:
— Всё. Я пропал.
Мы выходим из клиники, и он даже не сразу нажимает на ключи. Стоит пару секунд, будто всё ещё там, в кабинете, рядом с экраном. Потом выдыхает и открывает машину.
Оскар за рулём — и это сразу чувствуется. Он не гонит, не включает музыку, не шутит. Обе руки на руле, взгляд сосредоточенный, но совсем не напряжённый. Спокойный. Другой.
Я пристёгиваюсь и смотрю на него сбоку. Он хмурится — не сердито, а задумчиво. Так он выглядит, когда прокручивает что-то важное в голове.
— Ты чего молчишь? — спрашиваю я первой.
Он усмехается уголком губ, не отрывая глаз от дороги.
— Думаю.
— Это пугает, — честно говорю. — Когда ты долго думаешь, обычно потом происходит что-то масштабное.
— Уже произошло, — отвечает он спокойно. — Девочка.
Он снова это повторяет. Как будто боится, что если перестанет говорить это слово, оно исчезнет.
На светофоре он всё-таки поворачивается ко мне. Смотрит внимательно, медленно, как будто запоминает.
— Ты как? — спрашивает он уже тише.
— Нормально, — улыбаюсь. — Даже... хорошо.
— Хорошо — это мало, — говорит он и снова трогается с места. — Но сойдёт.
Через пару минут он вдруг кладёт ладонь мне на колено. Просто так. Без слов. Его пальцы тёплые, уверенные.
— Я буду хорошим отцом, — говорит он внезапно. Не вопрос. Утверждение.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Нет, — он качает головой. — Я серьёзно. Я буду стараться. Прямо... очень.
Я смеюсь тихо.
— Ты уже стараешься. Ты же даже скорость сбросил.
Он бросает на меня взгляд и усмехается.
— Не начинай.
— Это ты начал, папа девочки.
Он резко улыбается. Прямо резко. И снова эти ямочки.
— Не называй меня так, — говорит он, но голос у него мягкий. — Пока.
Мы едем дальше, и в машине странное ощущение — будто пространство стало меньше, тише, уютнее. Как будто теперь нас не двое.
На следующем повороте он вдруг говорит:
— Значит, имена будем обсуждать ещё серьёзнее.
— А раньше мы что делали?
— Ругались, — честно отвечает он. — А теперь будем выбирать.
Я смотрю в окно ещё пару секунд, а потом всё-таки поворачиваюсь к нему.
— Слушай... — начинаю осторожно.
Он сразу напрягается. Не резко, нет. Просто становится внимательнее.
— Что?
— Я хочу сказать семье.
Он кивает почти сразу, будто ждал этого.
— Моей?
— И твоей тоже. — Я улыбаюсь. — И сёстрам. Им вообще нельзя такое долго скрывать, они нас живьём съедят.
— Это правда, — усмехается он. — Особенно Мэй.
Я делаю паузу, а потом добавляю, как бы между прочим:
— И... Ландо.
Он бросает на меня быстрый взгляд.
— Ландо?
— Он и так звонит тебе по сто раз в день, потому что ему скучно. Если не сказать — он всё равно что-нибудь заподозрит.
— Он всё всегда подозревает, — фыркает Оскар. — Особенно если это не про него.
Он снова смотрит на дорогу, потом вдруг качает головой и улыбается.
— Ладно. Пусть знает. Но если он начнёт орать в трубку — я сбрасываю.
— Он начнёт, — честно говорю я. — И будет плакать.
— Тогда точно сбрасываю.
Мы останавливаемся на светофоре, и он тянется ко мне, быстро целует в висок — осторожно, как будто я теперь хрупкая. Это немного смешно и очень трогательно.
— Ты уверена? — спрашивает он тихо. — Если скажем, назад дороги уже не будет.
— Назад её и так нет, — отвечаю я спокойно. — Зато будет поддержка. И мама твоя расплачется.
— Сто процентов, — кивает он. — И отец будет делать вид, что он спокоен, но пойдёт звонить всем подряд.
Я смеюсь.
— Видишь? Это уже целый сериал.
— Наш сериал, — говорит он. — С новым сезоном.
Светофор загорается зелёным, и машина снова трогается.
— Тогда давай так, — говорит он спустя пару секунд. — Сегодня — родители и сёстры.
— А Ландо?
— Ландо — бонус-серия. Вечером. Когда я буду морально готов.
Я улыбаюсь и кладу руку ему на предплечье.
— Ты справишься. Папа девочки.
Он вздыхает, но улыбается — широко, по-настоящему.
— Чёрт. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Мы приезжаем домой, и в квартире ещё пахнет утренним воздухом — окна приоткрыты, солнце ложится на белые стены. Оскар бросает ключи на тумбу, я ставлю сумку, и мы оба будто зависаем на секунду.
— Ну что, — говорю я, — начинаем?
— Давай с Ландо, — отвечает он сразу. — Сёстры меня морально уничтожат, я не готов.
Он садится рядом со мной на диван, включает видео-звонок. Гудки. Один. Второй. Ландо отвечает быстро. Слишком быстро.
— О, вы вдвоём, — прищуривается он. — Это уже подозрительно.
— Привет, — говорю я.
— Привет, — добавляет Оскар. — Сядь.
— Почему? — Ландо мгновенно настораживается. — Вы меня пугаете.
Оскар молча тянется ко мне, берёт телефон из моих рук и разворачивает экран к камере.
— Смотри.
Я подаю ему фото УЗИ. И всё. Ландо замирает.
Он не смеётся. Не шутит. Просто смотрит. Потом наклоняется ближе к экрану, будто ему нужно убедиться, что это не фильтр.
— ...Это что?
— Как думаешь? — спокойно отвечает Оскар.
Ландо моргает. Один раз. Второй.
— Вы... — он запинается. — Это... серьёзно?
Я киваю.
— Ландо.
— Нет.
— Да.
Он резко откидывается назад и закрывает рот ладонью.
— Подождите, — говорит он уже тише. — Это настоящее?
— Очень, — отвечает Оскар.
— Это... внутри тебя? — снова смотрит на меня.
— Пока да, — улыбаюсь я.
Он смотрит на экран ещё раз. Долго. И его лицо постепенно меняется — от шока к чему-то очень мягкому.
— Чёрт... — выдыхает он. — Это же... маленький человек.
Мы молчим пару секунд, давая ему переварить.
— И, — добавляет Оскар как бы между прочим, — у нас будет девочка.
Ландо теряет контроль.
— ЧТО?!
— Девочка, — повторяю я.
— ОСКАР.
— М?
— Ты вообще понимаешь, что это значит?!
— Да, — спокойно отвечает он. — Именно поэтому я улыбаюсь.
Ландо смотрит то на него, то на меня — и вдруг глаза у него становятся стеклянными.
— Я... — он сглатывает. — Я не был готов к этому.
— Мы тоже, — честно говорю я.
Он кивает, выдыхает, потом резко улыбается.
— Я хочу быть крёстным.
— Мы ещё даже не договорили...
— Я УЖЕ ХОЧУ, — перебивает он. — Пожалуйста.
Оскар смотрит на меня. Я киваю.
— Хорошо, — говорит он. — Но без безумных подарков.
— Я ничего не обещаю, — улыбается Ландо. — Я буду худшим и лучшим крёстным одновременно.
Мы смеёмся, а он снова смотрит на фото УЗИ.
— Она счастливая, — говорит он тихо. — Уже сейчас.
Мы ещё долго не отключаемся. Ландо будто включили на максимум — он улыбается так, что кажется, сейчас экран треснет. Он всё время наклоняется ближе к камере, потом откидывается назад, потом снова возвращается.
— Я до сих пор не верю, — говорит он. — Вы понимаете, что я теперь дядя?
— Крёстный, — спокойно поправляет Оскар.
— ЕЩЁ ХУЖЕ, — радостно заявляет Ландо. — Это ответственность!
Он смотрит на меня очень серьёзно.
— Рената, ты понимаешь, что она будет самой избалованной девочкой на планете?
— Я подозревала, — улыбаюсь я.
— Я уже мысленно покупаю ей платье.
— Нет, — сразу говорит Оскар.
— Мини-шлем.
— Тоже нет.
— Я хотя бы подумаю.
Ландо смеётся, потом вдруг замирает и прищуривается.
— Так, — говорит он. — Важный вопрос.
— Началось, — вздыхает Оскар.
— Имя. Вы уже придумали имя?
Я переглядываюсь с Оскаром. Он чуть пожимает плечами.
— Есть варианты, — отвечает он уклончиво.
— ВАРИАНТЫ — ЭТО НИЧТО, — тут же возмущается Ландо. — Мне нужно знать, как её звать, когда я буду её портить.
— Ты никого портить не будешь, — спокойно говорит Оскар.
— Я буду любить, — парирует Ландо. — Сильно.
Я улыбаюсь и всё-таки отвечаю:
— Мы ещё выбираем.
— Выбираете?! — он почти возмущён. — У вас уже девочка, а имени нет?
— Есть фавориты, — говорю я.
— Назовите.
— Нет.
— ПОЧЕМУ?
— Потому что ты разнесёшь это по всему миру, — говорит Оскар.
— Я умею хранить тайны!
— Ты чемпион мира, — сухо отвечает он. — Но не в этом.
Ландо на секунду обижается, потом снова улыбается.
— Ладно, — вздыхает он. — Но я хочу быть первым, кто узнает.
— После семьи, — уточняю я.
— Я почти семья!
— Почти, — соглашается Оскар.
Ландо смотрит на нас, вдруг становится тише.
— Слушайте... — говорит он мягко. — Вы такие классные. Я правда за вас рад.
Я чувствую, как Оскар кладёт руку мне на плечо.
— Спасибо, — говорит он.
Ландо снова светится.
— Ладно, — машет он рукой. — Я вас оставляю. Вам теперь есть о чём говорить.
— Всегда было, — улыбаюсь я.
Мы отключаемся. И в комнате становится тихо.
Мы ещё какое-то время сидим молча. Не неловко — просто перевариваем. Телефон уже лежит на столе, Ландо отключился, а ощущение, будто кто-то только что распахнул окно в будущее и впустил туда воздух.
— Ну... — говорю я первой. — Остались самые опасные.
— Семья, — кивает Оскар. — Да.
Он откидывается на спинку дивана, проводит рукой по лицу и смотрит в потолок. Я знаю этот взгляд. Он не нервничает — он планирует.
— Сёстрам нельзя просто написать, — говорю я.
— Ни в коем случае, — отвечает он. — Они устроят истерику в голосовых.
— С эмодзи.
— И скриншотами.
Я улыбаюсь.
— А мама?
Он чуть тише выдыхает.
— Маме... лучше сказать по видео.
— Чтобы видеть реакцию?
— Чтобы быть готовым, если она расплачется, — говорит он спокойно. — Или я.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты?
— Не исключаю, — честно отвечает он.
Я кладу голову ему на плечо. Он сразу притягивает меня ближе, будто это автоматическая реакция.
— А если всем сразу? — предлагаю я.
— Нет, — сразу говорит он. — По очереди. Я хочу запомнить каждую реакцию.
Он задумывается, потом начинает считать на пальцах.
— Сначала мама и папа. Потом сёстры. Потом... остальные.
— А моя семья?
— Тоже по видео. И я буду рядом.
Я улыбаюсь.
— Ты всё распланировал.
— Я боюсь импровизации, когда дело касается тебя, — отвечает он просто.
Мы снова молчим пару секунд.
— А как именно? — спрашиваю я. — Просто сказать?
— Нет, — он поворачивается ко мне. — Покажем фото УЗИ.
— Без слов?
— Сначала без. Пусть сами догадаются.
Я смеюсь.
— Ты жестокий.
— Немного, — соглашается он. — Но это запомнится.
Он вдруг наклоняется ко мне ближе.
— Главное, — говорит он тише, — чтобы они поняли одну вещь.
— Какую?
— Что мы счастливы. И что это... правильно.
Я киваю. Потому что это правда.
— Тогда давай завтра, — говорю я. — Сегодня я не выдержу ещё одного эмоционального взрыва.
— Согласен, — улыбается он. — У меня лимит на чувства.
Он целует меня в висок, потом кладёт ладонь мне на живот — уже привычно, уверенно.
— Маленькая, — говорит он тихо, будто только для нас троих. — Скоро тебя узнают все.
И почему-то от этих слов совсем не страшно.