28
Спустя два года.
Время шло нереально быстро. Иногда мне кажется, что я просто моргнула — и вот уже прошло два года жизни, в которых уместилось слишком много всего, чтобы спокойно разложить это по полочкам.
Во-первых, мы переехали. Я продала свою квартиру. Оскар — свою. И мы начали искать новую. Четырёхкомнатную. В Монако. Лучше даже не спрашивать, как Оскар поднимал всех своих знакомых, чтобы найти что-то нормальное. Это было похоже на спецоперацию: звонки, встречи, «я перезвоню», «есть один вариант, но...». В итоге нас спас Шарль Леклер. Просто написал Оскару: «Есть вариант. Вам подойдёт.»
Подошёл — это мягко сказано.
Квартира была идеальной. Белая. Светлая. Минималистичная. Ничего лишнего. Большие окна, много воздуха, ощущение, что тут можно наконец-то выдохнуть. Наш дом. Не временный, не «между перелётами», а настоящий.
Оскар за эти два года стал спокойнее. Намного. Но есть нюанс: вывести его теперь стало легче. Раньше он просто молчал. Сейчас — хмурится, закатывает глаза, может резко выдохнуть. Для него это почти истерика.
И да, я теперь свободно беру его машину.
Полгода назад у него появился новый McLaren. И если раньше я спрашивала, можно ли, то теперь он просто кидает ключи и говорит:
— Только не паркуйся как псих или Шарль.
Мой гардероб за эти два года тоже...изменился. Он пополняется как-то сам по себе. Обычно это делает Оскар. И самое странное — его никогда не нужно просить. Цветы. Украшения. Новые вещи. Какие-то милые мелочи, которые он увидел и подумал обо мне.
Но стоит задать ему вопрос:
— Что ты хочешь на день рождения?
Он пожимает плечами:
— У меня уже всё есть.
И вот тут начинается мой личный ад. Потому что что дарить человеку, у которого реально всё есть?! Каждый раз я ломаю голову, как будто это экзамен на выживание.
Мы очень много путешествуем. Очень. И это не только Формула-1. Иногда просто срываемся куда-нибудь без расписаний и трасс. Наше любимое место — Гавайи. Оскар влюбился в них с первого раза. Я до сих пор не знаю, что именно его там зацепило — океан, тишина или ощущение, что там он просто человек, а не гонщик.
Но вернёмся к настоящему.
Последнюю неделю Оскар ведёт себя... странно. Слишком странно.
Он нервный. Или раздражённый. Хотя делает вид, что всё нормально. Слишком спокойно отвечает. Слишком часто молчит. Иногда просто зависает с телефоном, а потом резко его убирает.
И меня это напрягает.
Плюс ко всему — меня уже третий день тошнит. Будь проклят его новый ресторан с морепродуктами. Я честно пытаюсь убедить себя, что это просто еда. Просто совпадение. Просто организм решил устроить забастовку.
Но что-то внутри меня говорит, что это «просто» — уже не совсем просто. И от этого становится немного... тревожно.
~
Мы едем в машине. Я нашла новую кофейню в Монако — ту самую, где, по словам моих подруг, делают десерты, от которых «можно забыть, как тебя зовут». А если мои подруги что-то так описывают — значит, это надо проверить срочно.
Оскар за рулём. Спокойный. Слишком спокойный. Тот самый вид, когда он вроде бы в порядке, но внутри явно что-то крутится.
Я крашу губы, глядя в зеркало. Машина мягко катится по дороге, солнце отражается от капота, и всё выглядит почти идеально. Почти.
Кстати, да — Оскар сладкоежка. Как я это узнала? Легко. Три мои шоколадки исчезли.
Фантики валялись у симулятора. Дело раскрыто, обвиняемый даже не отпирался.
— Это были хорошие шоколадки, — сказал он тогда.
— Они были МОИ.
— Теперь наши.
Возвращаюсь в настоящее.
Он молчит уже слишком долго. Потом вдруг, будто между делом, не глядя на меня, бросает:
— Ты не беременна случайно?
Я замираю.
Блеск для губ почти выпадает у меня из рук.
— Ты больной? — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. — Ты вообще нормальный?
Он наконец переводит на меня взгляд. Спокойный. Слишком уверенный.
— Я просто спросил.
— Ты просто спросил ТАКОЕ?!
— Да.
Я смотрю на него, потом на блеск, потом снова на него.
— С чего вообще?!
— Не знаю, — пожимает плечами. — Чувствую что-то.
Я фыркаю.
— Чувствует он. Ты что, экстрасенс теперь?
— Возможно.
— Засунь свои экстрасенсорные способности куда подальше, Пиастри.
Он не обижается. Он смеётся. Тихо, искренне, будто я сказала что-то очень смешное.
— Ладно, — говорит он. — Просто спросил.
— Просто спросил... — бормочу я, снова глядя в зеркало. — Нашёл время.
Но внутри...внутри у меня что-то неприятно ёкает.
И от того, что он спросил это слишком спокойно, и от того, что я чуть не уронила блеск, и от того, что меня уже третий день тошнит.
Я захлопываю зеркало и делаю вид, что всё нормально.
— Кофейня через два квартала, — говорю я. — И если там плохие десерты, я буду злая.
— Ты и так злая, — спокойно отвечает он.
— Я красивая и злая.
— Самое опасное сочетание.
Он улыбается. А я почему-то ловлю себя на мысли, что этот вопрос...он задал не просто так.
Кофейня оказывается именно такой, как мне рассказывали. Светлая, уютная, с витриной, от которой хочется сразу всё и сразу. Десерты выглядят так, будто их делали не для людей, а для Pinterest. Идеальные. Слишком.
Мы заходим внутрь, и я стараюсь переключиться. Честно стараюсь. Но его вопрос всё равно сидит где-то под рёбрами и неприятно давит.
Оскар заказывает спокойно, как всегда. Кофе себе, мне — латте, хотя я ничего не говорила. Он просто знает. Я выбираю десерт, долго, слишком долго, потому что мысли упорно возвращаются не туда.
Мы садимся за столик у окна. Он снимает очки, кладёт телефон экраном вниз — плохой знак, между прочим — и смотрит на меня так, будто просто ждёт.
— Что? — не выдерживаю я.
— Ничего.
— Ты так смотришь, как будто я сейчас исчезну.
— Проверяю, на месте ли ты.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь. Немного. Нервно.
Нам приносят заказ. Запах кофе вдруг кажется слишком резким. Я морщу нос, почти незаметно, но Оскар это ловит сразу.
— Не нравится?
— Нравится, — отвечаю слишком быстро. — Просто... насыщенный.
Я делаю глоток. Потом ещё один. Слишком осторожно.
Он ничего не говорит. Не улыбается. Просто кивает и откусывает свой десерт. Но я чувствую — он наблюдает. Не навязчиво. По-оскаровски. Спокойно и внимательно.
— Ты всё ещё думаешь об этом? — вдруг спрашивает он.
Я поднимаю на него взгляд.
— О чём «об этом»?
— О том, что я спросил в машине.
Вот. Прямо. Без обходных манёвров.
— Я думаю о том, что ты странный, — отвечаю я. — И что у тебя слишком богатое воображение.
— Возможно.
— Не возможно. Точно.
Он улыбается уголком губ, но взгляд остаётся серьёзным.
— Я не хотел тебя напрягать.
— А получилось.
— Знаю.
Между нами повисает пауза. Не тяжёлая, но ощутимая. Я ковыряю ложечкой десерт, так и не притронувшись по-настоящему.
— Рен, — тихо говорит он.
— М?
— Если вдруг... — он замолкает, будто подбирая слова. — Если вдруг что-то будет не так, ты мне скажешь?
Я смотрю на него. Долго. Потом киваю.
— Скажу.
— Хорошо.
И всё. Никаких вопросов. Никаких выводов. Он просто протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Тепло. Уверенно. Как якорь.
Я сжимаю его пальцы в ответ и делаю вид, что кофе вдруг стал самым важным делом на свете.
В кафе вдруг становится теснее. Дверь открывается, и заходит пара с совсем крошечным ребёнком — таким маленьким, что он почти теряется в объятиях отца. Мужчина аккуратно укачивает его, чуть покачиваясь из стороны в сторону, а девушка встаёт в очередь за заказом.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Не специально. Просто автоматически. Ребёнок тихо сопит, уткнувшись отцу в шею, и в этом есть что-то... слишком настоящее.
Я перевожу взгляд на Оскара.
Он не улыбается.
Он сидит серьёзный, собранный, взгляд прямой, сосредоточенный — как перед стартом. Смотрит не на ребёнка даже, а будто сквозь эту сцену. И мне это сразу не нравится.
— Ты чего такой? — тихо спрашиваю я.
— Ничего, — отвечает он слишком быстро.
Проходит ещё пара секунд, и он наклоняется ко мне ближе, понижая голос:
— Может, всё-таки проверишь?
— Что проверю? — делаю вид, что не понимаю.
— То, о чём мы говорили.
Я резко выпрямляюсь.
— Ты реально рехнулся, — шепчу я. — Мы сейчас в кафе.
— Я серьёзно, Рен.
— А я — нет.
Он смотрит на меня спокойно, но упрямо. Тем самым взглядом, от которого обычно уже поздно отступать.
— Я просто хочу знать, — говорит он. — И ты тоже.
Я открываю рот, чтобы возмутиться, но вдруг понимаю, что...он меня достал. Не вопросами — вниманием. Этим постоянным «я чувствую». Этим контролем, который вроде бы забота, но бесит до скрипа зубов.
— Ладно, — резко говорю я. — Проверю.
Он сразу смягчается.
— Правда?
— Да. Но только чтобы ты отстал.
Он кивает, будто мы только что обсудили погоду.
Мы выходим из кафе. Солнце бьёт в глаза, Монако шумит, живёт своей красивой жизнью. Я машинально тянусь за ключами от машины.
И тут — ничего.
— Оскар, — говорю я медленно. — Где ключи?
— У меня.
— Дай.
— Нет.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Ты не дашь мне ключи от МОЕЙ машины?
— От нашей, — спокойно поправляет он. — И нет, не дам.
Я смотрю на него с прищуром.
— У тебя проблемы, ты в курсе?
— Возможно.
— Большие.
— Зато полезные.
Я всплескиваю руками.
— Ты невозможный!
— Знаю.
Он открывает мне дверь, жестом приглашая сесть, как будто ничего не произошло.
— Поехали — говорит он. — И давай закроем этот вопрос.
Я фыркаю, но всё же сажусь в машину.
Мы едем молча. Не напряжённо — нет. Скорее... сосредоточенно. Как перед чем-то, что всё равно случится, хочешь ты этого или нет. Аптека появляется слишком быстро. Я даже не успеваю морально подготовиться. Оскар паркуется, глушит двигатель и уже тянется к двери.
— Даже не думай, — говорю я.
Он замирает.
— В смысле?
— В прямом. Ты остаёшься в машине.
— Рената...
— Нет.
Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.
— Если ты сейчас выйдешь и окажется, что ты просто делал мне мозги, — я делаю паузу, — я поеду с Ландо на лыжи.
— Что?
— Он нас звал. Помнишь?
— Помню.
— Вот. Я поеду. А ты останешься дома. Один. Думать над своим поведением.
Он смотрит на меня так, будто я только что объявила ему войну.
— Ты меня шантажируешь?
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Я тебя мотивирую.
Он тяжело выдыхает, откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.
— Это жестоко.
— Зато эффективно.
Я тянусь к двери.
— Сиди здесь, экстрасенс.
— Я не экстрасенс.
— Тогда тем более.
Я выхожу из машины, захлопывая дверь чуть громче, чем нужно. Иду к аптеке, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее с каждым шагом.
В аптеке прохладно и слишком светло. Вот из тех мест, где внезапно начинаешь чувствовать себя подозрительно, даже если пришла за пластырем. Я иду прямо к нужной полке. Без кругов. Без «я просто посмотрю». Берусь сразу за коробку. Потом ещё одну. И ещё.
— Пять, — бормочу себе под нос. — На всякий случай.
Кладу в корзину пять тестов. Разных. Чтобы уж точно. Чтобы никаких «а вдруг этот бракованный».
Прохожу дальше — и почти машинально беру ещё одну коробку. Успокоительное. Самое обычное. Смотрю на неё секунду, потом усмехаюсь.
— Это не мне, — тихо говорю сама себе. — Это... для некоторых.
На кассе фармацевт бросает быстрый взгляд на покупки. Никаких вопросов. Слава богу.
Я расплачиваюсь, беру пакет и выхожу наружу.
Солнце снова бьёт в глаза, будто ничего важного не происходит. Монако живёт своей красивой жизнью, а у меня в руках пакет, который может всё перевернуть.
Я иду к машине медленно. Очень медленно.
Оскар сидит внутри, в той же позе, в какой я его оставила. Локти на руле, пальцы сцеплены, взгляд куда-то вперёд. Он делает вид, что ему всё равно.
Я открываю дверь и сажусь.
— Ну? — спрашивает он слишком спокойно.
Я кладу пакет ему на колени.
— Вот.
— Это...
— Пять тестов, — перебиваю я. — И успокоительное.
— Для кого?
— Для тебя, если ты не угадал.
Он смотрит на пакет. Потом на меня. Потом снова на пакет.
— Я же сказал, что чувствую.
— Ты много чего чувствуешь, — отвечаю я. — Не расслабляйся.
Я пристёгиваюсь и отворачиваюсь к окну.
— Поехали домой, — говорю тихо. — А там посмотрим, кто из нас рехнулся.
Он заводит двигатель. И впервые за всё это время не спорит.
Дома вдруг становится слишком тихо. Не уютно-тихо, а так, что слышно, как работает холодильник и как у меня внутри что-то неприятно стягивается. Я снимаю куртку, бросаю сумку на тумбу и иду по квартире, будто просто так. Будто это обычный день, обычный заезд в аптеку, обычный пакет.
Ничего обычного.
Оскар закрывает дверь, разувается, кладёт ключи и... останавливается. Не идёт за мной. Не говорит. Просто смотрит, как я хожу из комнаты в комнату.
— Не смотри так, — бурчу я.
— Как?
— Как будто сейчас старт.
Он хмыкает, но всё равно напряжённый. Я это чувствую кожей.
Я захожу в ванную и кладу пакет на раковину. Смотрю на него секунд десять. Потом ещё. Руки начинают дрожать — слегка, но заметно.
— Отлично, — говорю себе в зеркало. — Теперь ты нервничаешь.
— Ты хочешь, чтобы я был рядом? — слышу его голос из коридора.
Я открываю дверь.
— Нет.
— Точно?
— Точно. И если ты сейчас зайдёшь, я реально передумаю.
Он кивает. Без споров. Делает шаг назад.
— Я буду на кухне, — говорит он. — Если что... я рядом.
Я снова закрываю дверь. Опираюсь ладонями о раковину и делаю глубокий вдох. Потом ещё один.
— Ты взрослая женщина, — шепчу себе. — Соберись.
Достаю первую коробку. Потом вторую. Смеюсь нервно.
— Пять тестов, Рената. Пять. Кто так делает?
Но смех быстро гаснет. Я открываю инструкцию. Читаю. Хотя и так знаю. Слишком хорошо знаю. Сердце колотится так, будто сейчас выскочит. В голове шум. В животе — странное, тянущее ощущение.
Я бросаю взгляд на дверь. Там — он. Тихий. Спокойный. Слишком спокойный.
— Ты мне это придумал, — шепчу я. — Слышишь? Если это всё твоя интуиция — я тебя убью.
Я закрываю глаза на секунду. Потом беру первый тест. И вдруг понимаю: мне по-настоящему страшно.
Все чертовы тесты — положительные.
Я смотрю на них и сначала просто не понимаю. Как будто мозг отказывается принимать информацию. Пять полосок. Пять одинаковых ответов. Ни одного «а вдруг».
Ком в горле поднимается резко. Глаза жжёт.
Я смеюсь. Тихо, нервно. Потом смех ломается — и уже слёзы.
— Ну конечно... — шепчу я. — Конечно.
Это не паника. Это не радость. Это какое-то странное, огромное чувство, которое сразу слишком большое, чтобы его уместить внутри.
Я беру один тест. Один. Остальные остаются лежать на раковине, как доказательства, от которых никуда не деться.
Этот — прячу за спиной.
Дверь ванной открывается слишком громко. Пол кажется холодным. Квартира — слишком светлой. Я иду на кухню, как будто по длинному коридору, хотя на самом деле — всего несколько шагов.
Оскар сидит за столом, в телефоне. Делает вид, что спокоен. Но я вижу — он напряжён до предела.
Он поднимает голову. Видит меня.
И встаёт сразу. Телефон падает на стол, забытый.
— Рен? — тихо. Осторожно. — Ты...
Я молчу.
Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Останавливается в полуметре. Смотрит на моё лицо — и всё понимает раньше, чем я успеваю что-то сказать.
— Скажи, — почти шепчет он. — Пожалуйста.
Я качаю головой. Слова не выходят. Губы дрожат. Слёзы уже катятся по щекам, и мне всё равно, как я сейчас выгляжу.
Он нервно проводит рукой по волосам.
— Рената, я сейчас с ума сойду.
Я медленно убираю руку из-за спины. Протягиваю ему тест.
Он смотрит. Секунду. Две. Мир будто замирает. Потом он поднимает на меня глаза.
И я расплакалась по-настоящему. Не красиво, не тихо — просто слёзы, всхлипы, дыхание сбивается.
— Я не знаю... — вырывается у меня. — Я не знаю, что чувствовать... я...
Он не даёт мне договорить. Подходит и крепко обнимает. Так, будто держит меня и землю под ногами одновременно.
— Тшш... — шепчет он мне в волосы. — Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо.
Я утыкаюсь лицом ему в грудь, цепляюсь за его футболку, как за спасательный круг.
— Прости... — всхлипываю я. — Я думала, что если когда-нибудь... то я буду спокойнее...
Он осторожно прижимает ладонь к моей спине. Потом — ниже. На талию. И вдруг замирает.
— Не извиняйся, — говорит он тихо. Голос чуть хриплый. — Я здесь.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Аккуратно вытирает слёзы большими пальцами.
— Я же говорил, что чувствую, — почти с улыбкой говорит он.
— Я тебя убью, — всхлипываю я сквозь слёзы.
— Потом, — кивает он. — Сейчас можно я просто... порадуюсь?
Я смотрю на него. Он не паникует. Не шутит. Не суетится. Он светится. Тихо. По-оскаровски.
— Привет, — шепчет он, опуская ладонь мне на живот. — Я... мы тебя очень ждали.
Мы так и стоим посреди кухни. Я — в его объятиях. Он — слишком спокойный для человека, у которого только что перевернулась вся жизнь.
Я всё ещё плачу, но уже тише. Слёзы просто текут сами, без истерики, без паники — будто организм догоняет новость раньше головы.
— Ты не испугался, — говорю я вдруг, почти с упрёком.
— Испугался, — отвечает он честно.
— Тогда почему ты такой... нормальный?
— Потому что это не плохой страх.
Он говорит это просто. Как факт. Как будто обсуждает погоду или завтрашний день. Он снова кладёт ладонь мне на живот. Теперь уже осознанно. Аккуратно. Почти благоговейно. И я чувствую, как у меня снова сжимается горло.
— Оскар...
— М?
— Мы же ничего не планировали.
— Мы планировали жизнь, — тихо отвечает он. — А это... часть жизни.
Я смотрю на него снизу вверх. На его лицо. На этот взгляд — серьёзный, собранный, тёплый. Он не выглядит растерянным. Он выглядит так, будто внутри него что-то наконец встало на своё место.
— Я не знаю, какой буду мамой, — признаюсь я.
— А я не знаю, каким буду отцом.
— Это должно пугать.
— Пугает, — кивает он. — Но знаешь что?
— Что?
Он наклоняется ближе, касается лбом моего лба.
— Я точно знаю, с кем хочу это пройти.
И вот тут меня накрывает по-настоящему. Я снова утыкаюсь ему в грудь, сжимаю его так, будто боюсь, что он исчезнет.
— Ты же никуда не денешься? — шепчу я.
— Даже если ты меня выгонишь, — отвечает он, — я всё равно буду рядом. Через дверь. Через стену. Через весь мир.
Я смеюсь сквозь слёзы.
— Драматичный ты.
— Я гонщик. Нам положено.
Он осторожно ведёт меня к дивану, усаживает, сам садится рядом, не отпуская ни на секунду. Его рука всё ещё у меня на животе — как якорь.
— Нам нужно к врачу, — говорит он уже практично.
— Уже?
— Не сегодня. Но скоро.
— Ты уже всё распланировал?
— Нет, — улыбается он. — Но начну прямо сейчас.
Я смотрю на него и вдруг понимаю:
вся эта неделя странного поведения, его нервозность, вопросы, контроль — он чувствовал. По-своему. По-тихому.
— Я люблю тебя, — говорю я.
Он наклоняется и целует меня в лоб.
— И я тебя люблю, — отвечает он.
Я сглатываю и, почти шёпотом, спрашиваю:
— А ты... — делаю паузу, потому что внутри снова всё дрожит. — Кого бы ты хотел?
Он поднимает на меня взгляд.
— В смысле?
— Мальчика или девочку.
Он не отвечает сразу. И это очень по-оскаровски. Он думает. Не потому что не знает, а потому что ему важно, что он скажет.
— Я думал об этом, — наконец говорит он.
— Уже?
— Я много о чём думал, просто молчал.
Он чуть улыбается, большим пальцем проводит по моей ладони.
— Наверное... девочку, — говорит тихо.
— Правда?
— Да.
Я приподнимаю брови.
— Почему?
— Потому что она будет похожа на тебя, — отвечает он без колебаний. — И я заранее понимаю, что мне конец.
Я смеюсь. Нервно, но тепло.
— А если мальчик?
— Тогда я научу его всему, что знаю.
— Даже плохому?
— Особенно плохому, — улыбается он уголком губ. — Но ты будешь меня контролировать.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то мягко переворачивается.
— А если ты не угадаешь?
— Тогда буду счастлив в любом случае.
Он наклоняется ближе, прижимается лбом к моему лбу.
— Главное, чтобы он... или она... — он запинается на секунду, — чтобы были любимыми. И чтобы ты была в порядке.
Вот тут я снова чувствую, как глаза наполняются слезами.
— Ты слишком хороший для этого мира, — шепчу я.
— Нет, — отвечает он спокойно. — Я просто с тобой.