27
Утро приходит без предупреждения.
Жёстко. Громко. Как будто кто-то включил свет прямо мне в голову.
Я открываю глаза — и тут же жалею об этом. В висках пульсирует, рот сухой, тело будто собрано из чужих деталей.
— Всё... никогда... — бормочу я, утыкаясь лицом в подушку. — Больше... ни капли...
Рядом кто-то шевелится. Слишком бодро для этого времени суток.
— Доброе утро, — говорит Оскар.
Слишком. Слишком нормально. Слишком живо.
Я медленно поворачиваю голову и вижу его.
Он сидит, опираясь на изголовье, уже с распахнутыми глазами, в футболке, с кружкой в руке.
Свежий. Собранный. Как будто вчерашнего не существовало.
— Ты... как? — сипло спрашиваю я.
— Отлично, — отвечает он спокойно. — Ты?
— Я умираю.
— Логично.
Я смотрю на него с предательством во взгляде.
— Это нечестно.
— Что именно?
— Ты выглядишь так, будто вчера пил воду.
— У меня хорошая переносимость, — пожимает плечами он. — И я рано проснулся.
— Конечно ты проснулся, — стону я. — Ты вообще умеешь страдать?
Он усмехается, наклоняется ко мне и ставит стакан воды и таблетки на тумбочку.
— Пей.
— Я не могу даже смотреть.
— Можешь. И будешь.
Я делаю глоток — и вздыхаю.
— Я ненавижу тебя за твою бодрость.
— Зато я люблю тебя за твоё состояние, — отвечает он невозмутимо. — Ты очень... настоящая.
Я закрываю глаза.
— Если ты сейчас скажешь ещё хоть одно бодрое слово...
— Кофе?
— Принеси.
Он улыбается — спокойно, уверенно, уже полностью включённый в день.
А я остаюсь лежать, с больной головой, но с мыслью, что даже это утро мне почему-то нравится.
Я лежу, уставившись в потолок, и считаю пульсацию в висках, когда Оскар вдруг слишком бодро встаёт с кровати. Слишком бодро — это вообще его фирменное.
Он тянется, как будто вчера не было ни клуба, ни виски, ни ночи без тормозов.
— У меня есть план, — говорит он между делом, уже надевая часы.
Я открываю один глаз.
— Если в этом плане есть движение, солнце и люди... сразу нет.
— Есть движение. Есть солнце. Людей можно минимизировать.
— Я знала, — стону я. — Ты решил меня добить.
Он подходит ближе, садится на край кровати и смотрит на меня сверху вниз — спокойно, уверенно, с тем самым выражением лица, которое означает: он всё уже решил.
— Мы в Абу-Даби, — говорит он. — Было бы странно не съездить в Дубай.
— Странно — это ехать куда-то в таком состоянии, — бормочу я. — Я сейчас больше похожа на декорацию.
— Ты красивая декорация, — отвечает он без тени шутки. — И тебе станет лучше по дороге.
— Ты оптимист.
— Я реалист. И у меня водитель.
Я переворачиваюсь на бок, щурясь на него.
— Насколько «не очень далеко» твой Дубай?
— Полтора часа.
— Полтора часа... — я задумываюсь. — Это время, за которое я либо воскресну, либо окончательно распадусь.
Он улыбается.
— Я поставлю музыку.
— Если это будет что-то громкое — я тебя убью.
— Учту.
Я тянусь к стакану воды, делаю ещё глоток и вздыхаю.
— Ладно.
— Ладно — это «да»?
— Ладно — это «я доверяю тебе и своему отчаянию».
Он наклоняется и целует меня в висок — осторожно, но уверенно.
— Собирайся медленно, — говорит он. — У нас нет спешки.
Я закрываю глаза на секунду и всё-таки улыбаюсь.
Душ — это лучшее решение, которое я могла принять в этом состоянии. Тёплая вода смывает остатки вчерашнего, шум в голове становится тише, мысли выстраиваются в линию. Я выжимаю волосы, наношу масло, потом — фен, и через несколько минут в зеркале уже не та девочка с похмельем, а вполне живая версия меня. Локоны ложатся мягко, будто сами знают, что им делать.
Я выхожу из ванной уже собранная. Белая футболка — простая, почти невинная. Леопардовая юбка — совсем другая история. Кроссовки, очки, сумка. Запах ванили остаётся в воздухе, как след.
Оскар поднимает глаза. И замирает.
Прямо вот так — без слов, без движения. Он стоит у окна, в той же футболке, с кофе в руке, и смотрит на меня так, будто я только что вошла не из ванной, а с другой планеты.
— Ты... — он хмыкает, — ты выглядишь слишком хорошо для моего плана.
— Это комплимент или жалоба?
— Угроза, — отвечает он спокойно. — Моему самоконтролю.
Я улыбаюсь, подхожу ближе, забираю у него кружку, делаю глоток и морщусь.
— Фу.
— Это хороший кофе.
— Это кофе гонщика. Без души.
Он смеётся, наклоняется и целует меня в висок — уже по-настоящему, без спешки.
— Готова?
— Я родилась готовой, — говорю я и надеваю очки. — А ты?
Он смотрит на меня ещё секунду, потом кивает.
— Тогда поехали в Дубай.
Мы выходим из номера, и я чувствую это странное, тёплое ощущение — когда ничего не давит, не нужно объясняться, не нужно думать о завтрашнем дне. Есть только дорога, кондиционер в машине, его рука на моём колене и город, который ждёт.
Дорога вдруг меняется — будто кто-то резко выкрутил насыщенность мира на максимум.
Сначала появляются первые башни, потом ещё, выше, стекляннее, нереальнее. Солнце отражается в фасадах, и Дубай выглядит так, будто его построили не люди, а чья-то слишком смелая фантазия.
— Вау... — вырывается у меня само.
Я опускаю стекло, тёплый воздух врывается в салон, пахнет городом, дорогими машинами и чем-то совершенно новым. Всё блестит. Всё движется. Всё живёт в своём ритме — громко, уверенно, без пауз.
Оскар смотрит не на небоскрёбы. Он смотрит на меня.
— Тебе идёт этот город, — говорит он спокойно, будто констатирует факт.
— Я ещё даже не вышла из машины.
— Уже идёт.
Мы проезжаем мимо бесконечных развязок, пальм, отелей, которые выглядят как отдельные миры. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины — просто потому что красиво. Потому что рядом он. Потому что впереди целый день, который не нужно никуда вписывать.
— Чувствуешь? — спрашиваю я.
— Что именно?
— Это ощущение... будто мы сбежали.
— Мы и сбежали, — отвечает он. — На законных основаниях.
Машина замедляется, впереди — стекло, высота, отражения неба. Дубай нависает над нами, огромный и дерзкий, и мне вдруг хочется выйти, пройтись, раствориться в этом шуме и свете.
Я переплетаю пальцы с его рукой.
— Мне нравится здесь.
— Я знал, — он сжимает мою ладонь. — Поэтому и привёз.
Мы выходим из машины — и Дубай будто делает шаг навстречу.
Жар накрывает сразу, но он не душный, а... дерзкий. Воздух густой, тёплый, пахнет дорогим парфюмом, асфальтом и чем-то восточным. Вокруг всё движется: люди, машины, отражения в стекле. Небоскрёбы такие высокие, что шея устаёт смотреть вверх.
— Окей, — выдыхаю я. — Это официально самый «вау»-город, в котором я была.
Оскар усмехается, надевает очки и берёт меня за руку — спокойно, уверенно, как будто мы здесь свои.
— Подожди, — говорит он. — Это мы ещё не дошли.
Я иду рядом, ловлю своё отражение в витрине: локоны, солнцезащитные очки, юбка, которая слегка колышется при каждом шаге. И он — рядом, в простой футболке, но с таким видом, будто город под него подстроился.
— Ты понимаешь, — говорю я, — что мы выглядим как пара из какого-нибудь слишком дорогого клипа?
— Мне подходит, — отвечает он. — Я согласен на эту роль.
— Даже без репетиций?
— Особенно без них.
Мы идём дальше, и я чувствую это странное, приятное головокружение — не от вчерашнего, а от момента. От того, что мы здесь. Вместе. Без графиков, без пресс-конференций, без трассы.
Я останавливаюсь, тяну его за руку.
— Дай секунду.
— Что случилось?
— Я просто хочу запомнить это. Вот так. Сейчас.
— Тогда смотри, — тихо говорит он. — Это Дубай. Это ты. Это я. И у нас целый день.
Я улыбаюсь и думаю: Ну всё. Кажется, это будет опасно хорошо.
Мы идём медленно, будто никуда не торопимся, хотя вокруг всё живёт в бешеном темпе. Его ладонь тёплая, уверенная, пальцы переплетены с моими так естественно, словно мы всегда так ходили — по этим улицам, среди этих небоскрёбов.
Дубай блестит. Не просто сияет — он нарочно хвастается собой. Стекло, золото, отражения солнца в витринах, пальмы, идеально ровные дорожки. Всё слишком красиво, почти нереально.
— Мне нравится, что ты молчишь, — вдруг говорит Оскар.
— Это редкость, — улыбаюсь я.
— Значит, тебе правда хорошо.
Я киваю. Потому что правда хорошо.
Мне нравится, как он иногда сжимает мою руку чуть сильнее, когда мы переходим дорогу. Как наклоняется ко мне, чтобы что-то сказать, даже если вокруг не шумно. Как иногда бросает взгляд по сторонам — не напряжённый, а спокойный, защитный.
— Ты довольная, — замечает он.
— Очень, — честно отвечаю я. — У меня лицо довольного кота, да?
— Абсолютно. Кота, которого хорошо кормят и выгуливают в красивых местах.
Я смеюсь и прижимаюсь к его плечу на ходу, почти лениво, почти демонстративно. Мне не хочется никуда спешить, не хочется доставать телефон, не хочется думать о том, что будет дальше.
Мы гуляли дольше, чем я планировала. Дубай оказался из тех городов, которые красиво выматывают: ты вроде просто идёшь, смотришь по сторонам, улыбаешься — а ноги в какой-то момент вдруг напоминают, что тоже существуют.
Я замедляю шаг. Потом ещё. И в итоге почти повисаю на его руке.
— Всё, — выдыхаю я. — Я официально устала.
— Уже? — он смотрит на меня с лёгкой усмешкой.
— Я держалась героически. Почти как ты в последнем спринте.
— Это серьёзное сравнение, — смеётся он и останавливается. — Перерыв?
Я киваю и показываю вперёд.
И вот он — Dubai Mall. Огромный, сияющий, как отдельный город внутри города. Стекло, свет, прохлада, люди со всего мира. Даже снаружи он выглядит так, будто сейчас втянет нас внутрь и не выпустит пару часов.
— Спасение, — говорю я драматично.
— Ты просто хочешь кондиционер, — разоблачает он.
— И кофе.
— И сладкое.
— И, возможно, шопинг.
— Я так и знал.
Он открывает передо мной дверь, и нас накрывает прохладный воздух. Я почти стону от счастья.
— Всё, я снова люблю жизнь, — заявляю я, поправляя волосы.
— Пять минут назад ты любила её на улице.
— Это была другая версия меня.
Мы идём внутрь, не спеша, всё ещё держась за руки. Я чувствую, как усталость постепенно отпускает, сменяясь этим приятным, ленивым настроением, когда можно просто бродить, заглядывать в витрины и ничего не решать.
— Давай без фанатизма, — говорит он, словно читая мои мысли.
— Я ничего не обещаю, — улыбаюсь я. — Но начнём... мирно.
И мы исчезаем в этом огромном, сияющем лабиринте — вдвоём, без планов, с ощущением, что этот день ещё точно не закончился. Мы гуляем дальше по моллу, и я почти не замечаю, как останавливаюсь.
Не специально. Просто взгляд цепляется сам.
Витрина. Rolex.
Я делаю вид, что просто смотрю. Ничего такого. Пару секунд — и пойдём дальше.
Но он это видит.
Оскар не останавливается сразу. Делает ещё шаг, потом второй — и только потом оборачивается. Смотрит на меня. Потом туда, куда смотрю я.
— Понравилось? — спрашивает он спокойно.
Слишком спокойно, чтобы я успела придумать нормальный ответ.
— Да нет... — я пожимаю плечами. — Просто красиво.
Он молчит секунду. Потом берёт меня за руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Туда.
Я сразу напрягаюсь.
Я всё ещё стою перед витриной, делая вид, что мне просто «красиво», хотя внутри уже знакомое девчачье чувство — неловкое, липкое.
Я чувствую, как он смотрит на меня сбоку. Не в витрину — на меня.
— Ты чего остановилась? — спрашивает он спокойно.
Я пожимаю плечами.
— Ничего. Просто...
— Просто что?
Я вздыхаю и, наконец, говорю честно:
— Мне неловко.
— Из-за часов?
— Из-за всего этого, — я киваю на витрину. — Я не хочу выглядеть так, будто... ну... пользуюсь твоими деньгами.
Фраза выходит грубее, чем я хотела.
Я тут же жалею.
Оскар не отвечает сразу. Он останавливается полностью, разворачивается ко мне лицом и снимает очки. Смотрит так внимательно, что мне хочется опустить взгляд.
— Рената, — говорит он ровно. — Посмотри на меня.
Я поднимаю глаза.
— Ты не «пользуешься» моими деньгами.
— Я знаю, но всё равно...
— Нет, — мягко, но твёрдо перебивает он. — Ты моя невеста. И ты мне ничего не должна доказывать.
Он делает шаг ближе, берёт мою руку.
— Если тебе что-то нравится, ты имеешь право на это. Не потому что я гонщик. А потому что ты — со мной.
Я моргаю. Один раз. Второй. И чувствую, как это напряжение внутри просто...отпускает.
— Ты сейчас звучишь слишком убедительно, — тихо говорю я.
— Я и говорю всерьёз.
Я улыбаюсь. По-настоящему. Уже без этого странного зажима в груди.
— Ладно, — выдыхаю я. — Тогда... просто посмотрим.
— Вот, — он усмехается. — Это уже правильное решение.
Он сжимает мою руку чуть крепче и кивает в сторону двери.
— Пойдём.
И в этот момент я иду с ним уверенно.
Внутри всё тихо. Свет мягкий, холодный, витрины аккуратные — каждая деталь на своём месте. Я сначала просто хожу рядом. Смотрю. Не спешу. Оскар рядом — не торопит, не подталкивает, просто идёт со мной, иногда останавливается, когда я задерживаю взгляд.
— Хочешь примерить? — спрашивает он, будто между делом.
— Я... можно?
— Для этого мы и зашли.
Консультант уже рядом, аккуратный, вежливый. Я примеряю одни часы, потом другие — красивые, строгие, слишком серьёзные для меня.
И тут я вижу их.
Серебряные. С камнями по ободу — не кричащими, а аккуратными, будто свет просто зацепился и остался. И циферблат — розовый. Не яркий, а пудровый, мягкий.
— Вот эти... — тихо говорю я, сама не замечая, как улыбаюсь.
Мне надевают часы на запястье. Я смотрю вниз — и всё. Они мои. По ощущению. По настроению. По тому, как ложатся на руку.
— Оскар... — я поднимаю на него глаза. — Они такие...
— Твои, — говорит он сразу.
Даже не думает. Даже не уточняет.
Я поворачиваю запястье, смотрю, как свет отражается в камнях.
— Они красивые, — добавляю я, уже мягче. — Но не слишком?
— Нет, — он делает шаг ближе и смотрит на мою руку. — Они ровно такие, как ты. Спокойные. И с характером.
Я смеюсь тихо.
— Ты сейчас звучишь как продавец.
— Я просто честный, — отвечает он.
— Мне они правда очень нравятся, — признаюсь я.
— Я вижу, — спокойно говорит он.
Я ещё пару секунд смотрю на часы, будто проверяю, не передумаю ли. Не передумываю.
— Берём, — говорит Оскар спокойно, так, будто речь идёт о кофе, а не о Rolex.
Я поднимаю на него глаза.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
Он даже не смотрит на цену. Просто кивает консультанту, достаёт карту. Всё происходит быстро, без лишних слов, без этого показного «смотри, как я могу». И от этого почему-то становится ещё приятнее.
Пока оформляют покупку, я кручу запястье, разглядывая, как часы сидят. Серебро холодит кожу, камни ловят свет, розовый циферблат выглядит мягко и... очень по-моему.
— Ты сияешь, — замечает он.
— Это часы, — улыбаюсь я.
— Нет, — он смотрит на меня чуть дольше. — Это ты.
Мне протягивают коробку. Тяжёлую, аккуратную, с тем самым логотипом. Я беру её обеими руками — и внутри разливается детская, абсолютно честная радость.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— Пожалуйста, — отвечает он так же просто.
Мы выходим из магазина, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. Смотрю на руку каждые две минуты, будто они могут исчезнуть.
— Ты довольна? — спрашивает он.
— Очень, — честно. — Я сейчас как человек, у которого всё сложилось.
Он сжимает мою руку.
— Тогда пойдём дальше, — говорит он. — У нас ещё целый день.
Голод накатывает резко. Не «я бы что-нибудь перекусила», а вполне конкретное мне срочно нужна еда, иначе я начну злиться на весь мир. Я уже собираюсь сказать это вслух, как вдруг Оскар слегка замедляется.
— Подожди секунду, — говорит он.
Я вижу их почти сразу. Два мальчика, лет по семь, может восемь. Одинаковые кепки, слишком большие для их голов, глаза круглые, как у людей, которые внезапно увидели кого-то из телевизора вживую. Они переглядываются, толкают друг друга локтями, явно споря, идти или не идти.
Оскар улыбается первым. Спокойно, мягко — так, как он улыбается только детям.
— Привет, — говорит он.
И всё. Этого хватает.
Один из мальчиков протягивает кепку обеими руками, будто это что-то священное.
— М... можно автограф? — выдыхает он.
— Конечно, — отвечает Оскар и приседает, чтобы быть с ними на одном уровне.
Я отхожу на шаг в сторону, наблюдаю. Он расписывается аккуратно, не торопясь, спрашивает, как их зовут, за какую команду они болеют. Второй мальчик всё это время смотрит на него так, будто перед ним супергерой, а не человек в футболке и джинсах.
— Можно фото? — уже смелее.
— Конечно.
Я беру телефон, мальчики прижимаются к Оскару с двух сторон, он кладёт руки им на плечи. Камера щёлкает, и в этот момент мне почему-то становится очень тепло. Не гордо. Не показательно. Просто... правильно.
— Спасибо! — говорят они хором.
— Удачи, — отвечает Оскар.
Они смеются и убегают, оборачиваясь каждые три шага.
Оскар встаёт и смотрит на меня.
— Ну всё, — говорит он. — Теперь можно есть.
— Я подожду тебя ещё раз в жизни, — усмехаюсь я. — Но только потому, что они были милые.
Он смеётся и берёт меня за руку.
— Ты тоже милая, когда голодная. Немного опасная, но милая.
— Поторопись, — предупреждаю я. — Я уже на грани.
И мы наконец заходим в ресторан — с лёгким шумом вокруг, с теплом внутри и с ощущением, что даже такие маленькие остановки делают этот день ещё лучше.
В ресторане прохладно и полумрак — такой приятный, после света молла. Мягкая музыка, приглушённые голоса, стекло и золото в деталях, как здесь любят. Нас проводят к столику у окна, откуда видно вечерний Дубай — огни, движение, жизнь, которая не останавливается ни на секунду.
Я почти падаю на стул.
— Я выжила, — драматично выдыхаю.
— С трудом, — улыбается Оскар, садясь напротив. — Ещё пять минут — и ты бы меня съела.
— Я и сейчас рассматриваю варианты, — честно отвечаю я, листая меню.
Он смеётся тихо, тем самым спокойным смехом, от которого у меня всегда внутри что-то щёлкает. Официант подходит, Оскар заказывает будто мы не в одном из самых дорогих мест страны, а в нашем обычном кафе в Монако. Мне это нравится.
Когда официант уходит, я кладу подбородок на ладонь и смотрю на него.
— Знаешь, — говорю я, — ты сегодня какой-то... очень правильный.
— Это плохо?
— Нет. Подозрительно.
— Я просто в хорошем настроении.
— После Rolex?
— После того, как ты перестала делать вид, что тебе неловко, — он приподнимает бровь. — Ты сияла.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь.
— Не начинай. Мне до сих пор кажется, что охранник там смотрел на меня как на мошенницу.
— Ты моя невеста, — спокойно говорит он, будто это самый очевидный факт на планете.
Я на секунду замолкаю. Вот он опять. Без громких слов, без пафоса — и прямо в сердце.
Еду приносят быстро. Я пробую первое блюдо и буквально закрываю глаза от удовольствия.
— Окей, — говорю я. — Я больше не злая.
— Слава богу, — выдыхает он. — Я уже начал бояться.
Мы едим, переговариваемся о пустяках — о прогулке, о том, куда пойти дальше, о том, как странно тихо сегодня в голове, несмотря на город вокруг. Я замечаю, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Долго, внимательно, будто запоминает.
— Что? — спрашиваю я.
— Ничего, — он улыбается. — Просто думаю, что это... хороший день.
— Очень, — соглашаюсь я и тянусь к его руке через стол.
За окном мерцают огни Дубая, в бокалах тихо звенит лёд, и мне вдруг кажется, что именно такие вечера и есть настоящее счастье — без спешки, без камер, просто мы.
~
В машине тихо. Такая тишина, которая не давит, а наоборот — укутывает. Город за окнами медленно отступает, огни тянутся длинными линиями, и я чувствую, как усталость наконец-то накрывает меня полностью.
Я сползаю ближе и почти лежу на нём — голова у него на плече, одна нога закинута поверх его коленей, как будто так и надо. Он даже не шевелится, только сильнее обнимает, ладонью проводит по моей ноге, будто проверяет: удобно ли.
— Ты тяжёлая, — тихо говорит он.
— Врунишка, — бурчу я, устраиваясь ещё ближе. — Просто слабый.
— Очень слабый, — соглашается он без спора.
Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Он пахнет теплом, чем-то знакомым, нашим. Я закрываю глаза, но не засыпаю. Просто лежу и думаю, как странно и правильно всё сложилось.
— Оскар...
— М?
— Я так тебя люблю.
Слова выходят сами. Без паузы, без подготовки. Просто правда. Он замирает на секунду, будто ловит их в воздухе, а потом наклоняется и целует меня в висок — медленно, очень бережно.
— Я знаю, — шепчет он.
Потом добавляет тише, только для меня:
— И я тебя очень люблю. Больше, чем умею говорить.
Я улыбаюсь, не открывая глаз, и крепче обнимаю его за талию. Машина мягко катится вперёд, а я думаю о том, что хочу, чтобы эта дорога длилась ещё чуть-чуть.