30
Мы почти одновременно приходим к одной и той же мысли.
— Проще, если они приедут к нам, — говорю я.
Оскар кивает сразу, будто уже прокрутил это в голове.
— Да. Здесь спокойнее. И... честнее.
— Лицом к лицу.
— И без сюрпризов по телефону, — добавляет он. — Мама такого не любит.
Он тут же берёт телефон, пишет сообщения. Коротко, по-делу, в своём стиле. Я вижу, как он хмурится, когда перечитывает, потом отправляет.
— Номера в отеле я им сниму, — говорит он. — У нас тут не дворец.
— Спасибо, что не сказал «слишком много людей», — улыбаюсь я.
— Я подумал. Но не сказал.
На следующий день Монако живёт своей обычной жизнью, а мы — в режиме подготовки. Список покупок растёт прямо на ходу: продукты, фрукты, вода, что-то «на всякий случай», что-то «потому что мама любит», что-то «потому что сёстры точно съедят».
Мы идём по магазину вместе. Оскар катит тележку, я проверяю список в телефоне.
— Нам правда столько не надо, — говорю я.
— Надо, — отвечает он. — Это семья. Они едят много.
— Это ты ешь много.
— Я тоже семья.
Я смеюсь и тянусь за фруктами. И в этот момент ловлю на себе взгляды. Сначала один. Потом ещё. Телефон, поднятый слишком быстро. Камера, которая задерживается чуть дольше, чем нужно.
— Ты заметила? — тихо спрашивает Оскар, не глядя на меня.
— Да, — так же тихо отвечаю я.
Он сразу становится ближе. Не демонстративно — просто тележка теперь между нами и остальным миром, его плечо почти касается моего.
— Ничего не делаем, — говорит он спокойно. — Просто покупаем продукты.
— Я знаю.
На выходе из магазина щёлкают ещё пару раз. Я делаю вид, что не замечаю, но внутри всё равно немного сжимается. Не страх — скорее осознание.
Дома мы раскладываем пакеты, и квартира вдруг кажется меньше. Не тесной — наполненной. Будущими голосами. Смехом. Реакциями.
Оскар открывает окна, впуская свет.
— Они будут здесь уже завтра, — говорит он.
— Ты готов?
Он смотрит на меня, потом на мою руку, которая снова лежит на животе.
— Я готов давно. Просто... — он делает паузу. — Это будет момент.
— Наш момент, — отвечаю я.
Он кивает.
На следующий день квартира просыпается раньше нас. Солнце уже стоит высоко, окна открыты, и в воздухе пахнет свежим хлебом и чем-то тёплым — домом. Я на кухне, режу овощи, стараюсь не спешить, хотя внутри всё слегка звенит от ожидания.
Оскар ходит вокруг слишком тихо. Обычно он либо говорит, либо делает вид, что не мешает. А сейчас — просто рядом.
Я чувствую его раньше, чем слышу. Он подходит со спины, кладёт ладони мне на талию и прижимается лбом к моему плечу.
— Ты чего такой? — улыбаюсь я, не оборачиваясь.
— Какой?
— Подозрительно нежный.
Он тихо усмехается, целует меня куда-то между шеей и ключицей, осторожно, будто боится спугнуть момент.
— Сегодня можно, — говорит он.
— Почему сегодня?
— Потому что потом нас будет много.
Я смеюсь.
— Ты нервничаешь.
— Немного, — честно признаётся он. — Я просто хочу, чтобы всё прошло... правильно.
Он остаётся так — обнимает, не отпуская, пока я мешаю что-то на плите. Иногда его пальцы чуть сжимаются, иногда он просто дышит мне в плечо. Спокойно. Тепло. Почти слишком.
— Оскар, — говорю я. — Если ты так и будешь стоять, я ничего не приготовлю.
— Зато ты будешь спокойная.
— Это не равно еде.
— Это равно счастью.
Я фыркаю, но не вырываюсь.
И вот — звонок в дверь.
Резкий. Реальный. Настоящий.
Оскар сразу напрягается. Не отстраняется — наоборот, будто ещё на секунду крепче обнимает.
— Всё, — говорит он тихо. — Поехали.
Он отпускает меня, проводит ладонью по моей спине, как будто передаёт уверенность, и идёт к двери.
Я вытираю руки, глубоко вдыхаю.
Щёлкает замок.
Дверь закрывается за последней курткой, и квартира вдруг становится слишком живой. Смех, голоса, шаги — всё сразу. Объятия крепкие, искренние. Я отвечаю на них аккуратно, стараясь не прижиматься слишком сильно. Николь это замечает — её ладонь на моей спине мягкая, понимающая.
— Ты как, дорогая? — спрашивает она тихо.
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Правда.
Мэй уже осматривает кухню, как хозяйка.
— Так, — говорит она. — Тут явно что-то задумано.
— Сто процентов, — кивает Эди.
— Я чувствую драму, — добавляет Хэтти с самым серьёзным лицом.
Мы садимся за стол. Разговор идёт, но я ловлю взгляд Оскара — он почти незаметно кивает. Я делаю вдох.
— У нас есть новость, — говорю я.
Мгновенная тишина.
— Какая? — сразу Мэй.
— Почему ты так сказала? — настораживается Эди.
— Мне не нравится этот тон, — шепчет Хэтти.
— Закройте глаза, — прошу я и улыбаюсь. — Пожалуйста.
— Что? — Мэй хмурится.
— Это розыгрыш? — Эди уже смеётся.
— Я закрываю, — Хэтти послушно зажмуривается. — Но если это шутка, я обижусь.
— Закройте, — добавляет Оскар. Спокойно. Но так, что все слушаются.
Глаза закрываются. Даже Николь.
Я кладу фото УЗИ на стол. Аккуратно, по центру.
— Можно, — говорю я.
Глаза открываются. Первая — тишина.
Потом Мэй наклоняется ближе.
— Подождите... — она прищуривается. — Это...
— Это не шутка, — тихо говорит Николь.
Эди резко прикрывает рот ладонью.
— Нет.
— Да, — спокойно отвечает Оскар.
Хэтти смотрит то на фото, то на меня.
— Это... внутри тебя? — шепчет она.
Я киваю. И всё взрывается.
— О БОЖЕ, — Мэй вскакивает со стула. — ОСКАР.
— Я знала! — Эди почти кричит. — Я ЗНАЛА, ЧТО ВЫ ЧТО-ТО СКРЫВАЕТЕ.
— Я стану тётей?! — Хэтти расплывается в улыбке и тут же плачет.
Николь медленно встаёт. Подходит ко мне, обнимает — осторожно, бережно, так, что у меня мгновенно щиплет глаза.
— Спасибо, — говорит она тихо. — За это чудо.
Оскар кладёт руку мне на плечо.
— И ещё, — говорит он. — У нас будет девочка.
Мэй издаёт какой-то нечленораздельный звук.
— НЕТ. Я НЕ ГОТОВА.
— Я ГОТОВА, — Эди вытирает слёзы. — Я куплю всё.
— Я тоже, — говорит Хэтти. — Даже если ты запретишь, — смотрит на Оскара.
— Запрещу, — отвечает он.
— Всё равно куплю.
Николь снова смотрит на фото, потом на меня.
— Она уже любима, — говорит она. — Ты это чувствуешь?
Я киваю.
На меня обрушивается волна объятий — аккуратных, тёплых, вперемешку со смехом и слезами. Мэй что-то тараторит, Эди уже строит планы, Хэтти не отлипает от фото УЗИ, Николь держит меня за руки, как будто боится отпустить.
И тут я слышу его голос.
— А ничего, что я тут вообще-то тоже участвовал?
Все замирают на секунду.
Оскар стоит чуть в стороне, с самым невозмутимым видом, руки в карманах, бровь приподнята. Абсолютно серьёзный. Слишком серьёзный для человека, который только что стал будущим отцом.
— Простите? — Мэй медленно поворачивается к нему.
— Я просто уточняю, — продолжает он спокойно. — Ребёнок общий. Теоретически.
Эди фыркает первой.
— Ой, посмотрите на него, — говорит она. — Он обиделся.
— Я не обиделся, — тут же отвечает он. — Я фиксирую факт.
Хэтти подскакивает со стула и первая обнимает его — крепко, по-сестрински.
— Поздравляю, папа, — говорит она, уткнувшись ему в плечо.
Мэй тут же подключается.
— Иди сюда, герой, — тянет она его за руку. — Как ты вообще умудрился молчать?
Эди обнимает следом, хлопая его по спине.
— Ты понимаешь, что твоя жизнь закончилась?
— Я надеялся, — отвечает он сухо, но улыбается.
Николь подходит последней. Обнимает его долго, тихо, так, что он на секунду закрывает глаза.
— Я так горжусь тобой, — говорит она ему. — Очень.
Он кивает. Ничего не говорит. Но я вижу — это для него многое.
Когда все наконец отпускают его, он подходит ко мне, кладёт руку мне на талию и тихо говорит:
— Видишь? Я тоже пригодился.
— Очень, — улыбаюсь я. — Без тебя бы не получилось.
— Я так и думал.
Он целует меня в висок — спокойно, уверенно.
Мы только успеваем перевести дыхание, как Мэй прищуривается и складывает руки на груди — слишком знакомый жест.
— Так, — говорит она. — Раз уж мы тут все живы, счастливы и почти плачем...
— ...какое имя? — подхватывает Эди.
— Да, — кивает Хэтти. — Вы же не скажете, что ещё думаете.
Я инстинктивно смотрю на Оскара. Он — на меня. И я вдруг понимаю, что он уже решил. Он чуть прочищает горло. Спокойно. Без пафоса.
— Аврора.
На секунду — тишина.
— Подожди, — первая реагирует я. — Аврора?
— Да.
Я моргаю.
— Но ты же говорил, что Луиза — это «слишком мило», «слишком кукольно» и вообще твой аргумент.
— Я говорил, — соглашается он.
— А Аврора, значит, аргумент?
— Очень.
Мэй улыбается.
— Мне нравится, — говорит она. — Звучит сильно.
— Красиво, — добавляет Эди.
— И сказочно, — шепчет Хэтти.
Я всё ещё смотрю на него.
— Почему? — спрашиваю я тихо.
Оскар пожимает плечами, но в голосе появляется что-то очень личное.
— Потому что это рассвет.
— Оскар...
— Потому что она появилась тогда, когда всё стало по-настоящему.
— Ты сейчас романтик?
— Не привыкай, — хмыкает он. — Это разово.
Он делает паузу и добавляет уже совсем спокойно:
— И звать я её буду Рора.
Я смеюсь.
— Рора?
— Да.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Это идеально.
Мэй сразу подхватывает:
— Рора Пиастри.
— Звучит как человек, который будет командовать, — кивает Эди.
— Мне уже страшно, — честно говорит Хэтти.
Николь улыбается мягко, смотрит на меня.
— Аврора... — повторяет она. — Прекрасное имя.
Я снова перевожу взгляд на Оскара. Он стоит рядом, спокойный, уверенный — как будто давно носил это имя внутри.
— Ты всё это время думал об этом, да? — спрашиваю я.
— Я просто ждал момента, — отвечает он. — Чтобы сказать вслух.
Я кладу руку ему на ладонь.
— Тогда... — говорю я. — Аврора.
Он улыбается. Тихо. По-настоящему.
~
Последние месяцы пролетели так быстро, что иногда мне кажется — я их не прожила, а просто пронеслась сквозь них.
Сначала живот был маленький, почти незаметный. Потом стал округлым. Потом — настоящим. Оскар шёл рядом с этим процессом так же внимательно, как с гоночным уикендом. Он собирал кроватку сам. Точнее, пытался. Два раза перечитывал инструкцию, злился, снимал и снова собирал, пока не сел на пол и не сказал:
— Я справлюсь. Я всегда справляюсь.
Когда Рора начинала толкаться, он каждый раз замирал. Клал ладонь мне на живот, будто боялся спугнуть момент, и ждал. Иногда она отвечала сразу — сильным, уверенным толчком. Иногда — через минуту. И тогда он терпеливо ждал, не двигаясь, не говоря ни слова.
— Она упрямая, — говорил он.
— В тебя, — отвечала я.
— Значит, всё нормально.
Он стал тем, кого я в шутку называла «домохозяйкой». Ему это слово категорически не нравилось.
— Я не домохозяйка, — ворчал он. — Я просто... временно без машины.
— Ты готовишь, убираешь, следишь за лекарствами и моим графиком.
— Это называется ответственность.
Он готовил. Иногда плохо, иногда слишком полезно. Стирал. Следил, чтобы я ела. Напоминал пить воду. Запрещал поднимать тяжёлое. И каждый раз, когда я закатывала глаза, говорил одно и то же:
— Я не спорю. Я забочусь.
В сети давно всё знали. Фото разлетелись быстро — мы выходили из клиники, я держалась за живот, Оскар шёл рядом, слишком сосредоточенный, чтобы заметить камеры. Потом были статьи, заголовки, обсуждения. Мы ничего не подтверждали и ничего не отрицали. Просто жили дальше.
А теперь — вот.
Начало сезона. Австралия.
Оскар там. А я — нет.
Я в больнице. Девятый месяц. Палата тихая, светлая. За окном день, который для меня уже не важен. Рядом со мной Эди. Она сидит на краю кресла, сжимает стакан с кофе и делает вид, что спокойна.
— Он убьёт себя, если пропустит старт, — говорит она.
— Он убьёт себя, если пропустит рождение, — отвечаю я.
Мы обе замолкаем.
Телефон лежит рядом. Сообщения от него короткие, собранные, в его стиле.
Ты как? Я с тобой. Всегда. Если что — я вылетаю.
Я знаю: он разрывается. Он на трассе, где привык быть сильным, быстрым, первым. И здесь — где он не может ничего контролировать.
Я кладу ладонь на живот.
— Спокойно, Рора, — шепчу я. — Папа скоро.
Эди смотрит на меня и улыбается.
— Ты готова?
— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но назад дороги нет.
Сначала это было похоже на обычное напряжение. Тянущее, неприятное, но терпимое. Я даже не сразу поняла. Я просто вдохнула глубже. Потом ещё раз. И тут низ живота свело так резко, что у меня перехватило дыхание.
— Эди... — выдохнула я.
Она подняла голову мгновенно. Не испуганно — собранно.
— Что?
— Тянет. Сильно.
Вторая волна накрыла почти сразу. Глубже. Жёстче. Не боль — ещё нет. Но уже не шутка.
Эди встала так быстро, что кресло качнулось.
— Так. Смотри на меня, — сказала она спокойно. — Это не паника. Это начало.
Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле.
— Мне рано...
— Рената, — она присела рядом, взяла меня за руку. — Девятый месяц. Всё вовремя.
Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.
Инстинктивно потянулась к телефону.
Экран загорелся. Оскар. Последнее сообщение — двадцать минут назад. Я на старте. Напишу, как смогу. Я нажала «вызов».
Гудок. Ещё один. Ничего.
Конечно. Гонка. Шлем. Машина. Скорость.
— Он сейчас не ответит, — мягко сказала Эди, будто читала мои мысли. — И это нормально.
Третья схватка была сильнее. Я зажмурилась, сжала простыню пальцами.
— Чёрт... — вырвалось у меня.
— Дыши. Медленно. Вот так. — Она дышала вместе со мной, задавая ритм. — Я здесь. Ты не одна.
Кто-то постучал. Медсестра заглянула в палату.
— Всё хорошо?
— Да, — ответила Эди за нас двоих. — Началось.
Слово повисло в воздухе. Началось.
Меня аккуратно подняли, помогли лечь поудобнее. Датчики, спокойные голоса, уверенные движения — всё это почему-то действовало лучше любых слов.
— Ну что, Рора... — прошептала я сквозь неровное дыхание. — Ты решила выбрать свой момент.
Эди сжала мою ладонь.
— Она точно папина дочь, — сказала она тихо. — Любит эффектный вход.
Я слабо улыбнулась, даже сквозь очередную волну.
Я больше не дышала — я выживала между вдохами.
Боль накрывала волнами, как будто кто-то сжимал меня изнутри и не отпускал. Никаких «терпимо». Никаких «ещё можно». Это был тот самый предел, за которым хочется лезть на стены, кричать, плакать, ругаться на весь мир сразу.
— Я... я не могу... — голос сорвался, превратился в хрип.
— Можешь, — спокойно сказала акушерка. — Ты уже это делаешь.
Я ненавидела эту фразу.
Очередная схватка ударила так, что у меня потемнело в глазах. Я вцепилась в руку Эди, даже не заметив, как ногти впились ей в кожу.
— Прости, — выдохнула я.
— Не смей извиняться, — ответила она твёрдо. — Дыши. Я здесь.
Я кричала. Не красиво. Не киношно. По-настоящему. Так, как кричит человек, которому больше некуда деваться.
— Рената, слушай меня, — голос врача был рядом, уверенный. — Сейчас будет тяжело. Очень. Но это последние шаги.
Последние — за это слово я уцепилась, как за спасательный круг.
— Давай. Ещё раз. Вот так. Да!
И вдруг — звук.
Тонкий. Пронзительный. Совсем не такой, как я себе представляла. Маленький. Но громкий. Очень громкий.
Я замерла.
— Это... — голос дрожал. — Это она?
— Да, — улыбнулась акушерка. — Это ваша девочка.
Я не сразу заплакала. Сначала просто лежала, оглушённая, пустая, разбитая — и счастливая так, что было больно по-другому.
Её положили мне на грудь.
Такая маленькая. Тёплая. Морщила нос, открывала рот и снова кричала — будто возмущалась, что её вообще вытащили в этот мир.
— Привет, Рора... — прошептала я.
И только тогда слёзы потекли сами.
Палата была тёплой, полутёмной, укутанной в этот странный больничный покой, где время будто замедляется. Я лежала почти неподвижно — выжатая до последней капли, как лимон, который уже и давить бессмысленно. Даже пальцами шевелить не хотелось.
Рора спала рядом. Маленький свёрток. Моё всё.
Каждый вдох давался тяжело, тело ныло целиком — не точечно, а всё сразу, будто меня разобрали и собрали заново, не очень аккуратно. Но это была уже другая боль. Тихая. Терпимая. Побеждённая.
Эди сидела рядом, вытянув ноги, с чашкой ужасно сладкого кофе.
— Он написал? — спросила она тихо.
Я медленно покачала головой.
— Нет. Думает, что... — я замолчала, сглотнула. — Думает, что всё ещё идёт.
Эди посмотрела на меня внимательно. Не осуждающе. Не сомневаясь. Просто — понимая.
— Ты уверена, что хочешь так?
Я посмотрела на Рору. На её крошечный нос.
На губы, которые во сне делали смешное «о».
— Он на трассе, — тихо сказала я. — Первый гран-при сезона. Дом. Австралия.
— Он бы всё бросил.
— Знаю. Поэтому и не сказала.
Я закрыла глаза.
— Он сказал, что прилетит только через сутки. Пусть долетит спокойно. Пусть думает, что ещё... ждёт.
— А потом?
— А потом он зайдёт сюда... — я слабо улыбнулась. — И всё поймёт.
Эди хмыкнула, покачала головой.
— Ты жестокая.
— Немного, — согласилась я. — Но красиво же.
Она усмехнулась и встала, поправляя плед.
— Я подыграю. Скажу, что ты держишься. Что всё по плану.
— Спасибо.
В палате снова стало тихо. Только дыхание. Только редкие шаги за дверью. Я взяла телефон. Сообщение от Оскара — короткое, как всегда, когда он между сессиями.
«Как ты?»
Я долго смотрела на экран. Пальцы дрожали от усталости.
«Устала. Но всё нормально. Не переживай.»
Отправила. И сразу же убрала телефон, будто он мог меня выдать. Рора завозилась, тихо пискнула, потом снова уснула, уткнувшись мне в грудь.
— Подожди ещё немного, папа, — прошептала я в тишину. — Я хочу увидеть твоё лицо, когда ты узнаешь.
Утро было странно тихим.
Таким, когда больница ещё не проснулась до конца, когда свет за окном сероватый, а мир будто держит дыхание. Я услышала шаги ещё до того, как открылась дверь.
Неровные. Усталые. Очень знакомые.
— Рен...
Я даже не успела повернуться — он уже был рядом. Сонный, помятый, в худи, которое виделo слишком много аэропортов. От него пахло дорогой, кофе и этим его вечным напряжением, которое он носит в плечах.
Он наклонился сразу, без слов. Обнял. Осторожно, но крепко. Так, будто боялся сломать — и одновременно боялся отпустить.
— Я прилетел раньше, — прошептал он мне в волосы. — Не мог больше ждать.
Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к его груди.
Он поцеловал меня в висок, потом в лоб, потом ещё раз — быстро, нервно.
— Как ты? Больно? Всё нормально? Эди сказала, что... — он запнулся, отстранился на секунду, чтобы посмотреть мне в лицо. — Что происходит?
Я ничего не сказала.
Просто посмотрела на него.
И в этот момент он повернул голову.
Медленно. Очень медленно.
Сначала — на маленькую прозрачную кроватку.
Потом — ниже. Потом — на крошечный свёрток внутри.
На неё. Оскар застыл. Прямо физически. Как на старте, когда красные огни ещё горят.
— ...Рената, — выдохнул он так тихо, будто боялся, что это сон.
— Познакомься, — сказала я. Голос дрогнул. — Это Рора.
Он не ответил.
Он просто сел. Прямо там же, на край кровати, будто ноги перестали его держать. Ладони легли на колени, пальцы сжались.
— Она... — он сглотнул. — Она уже...?
— Да.
Он медленно наклонился к кроватке.
Так аккуратно, будто подходил к болиду после аварии.
Смотрел. Долго.
У него дрожали губы. Реально. Я видела это.
— Она... маленькая, — выдавил он и вдруг усмехнулся сквозь ком в горле. — Господи... она же человек. Настоящий.
Он поднял на меня глаза. Мокрые. Потерянные. Абсолютно счастливые.
— Ты... — голос сорвался. — Ты родила. Пока я...
— Ты был там, где должен был быть, — перебила я мягко. — И она всё равно дождалась тебя.
Он снова посмотрел на Рору. Потом на меня. Потом снова на неё. И вдруг просто заплакал.
Беззвучно. Не красиво. Не героически.
Как мальчишка, у которого весь мир в одну секунду стал больше, чем он был готов. Он наклонился ко мне, уткнулся лбом в моё плечо.
— Прости... — прошептал он. — Прости, что не был рядом.
Я обняла его, насколько хватило сил.
— Ты здесь сейчас, — сказала я. — И это всё, что имеет значение.
Он вытер лицо ладонью, глубоко вдохнул и снова наклонился к кроватке.
— Привет, Рора, — прошептал он. — Я папа. Немного опоздал... но я здесь.
Он ещё несколько секунд просто смотрел на неё. Как будто боялся моргнуть — вдруг исчезнет. Потом очень тихо, почти несмело, спросил:
— ...Можно?..
Он сглотнул.
— Можно я её возьму?
В этом вопросе было всё сразу. И страх. И восторг. И полная растерянность человека, который привык держать в руках болид на скорости, но сейчас боится прикоснуться к собственной дочери.
— Конечно, — сказала я. — Только аккуратно.
Он встал медленно. Руки дрожали — я это видела. Он заметил тоже, усмехнулся сам над собой, выдохнул.
— Я держал трофеи... — пробормотал он. — Они были легче.
Он наклонился к кроватке, очень осторожно подхватил Рору под спинку и головку, как будто ему только что выдали что-то бесконечно хрупкое и бесконечно ценное.
Когда он прижал её к груди — всё. Его лицо изменилось сразу. Плечи опустились. Дыхание стало ровнее. А глаза... глаза стали мягкими. Совсем другими.
— Привет, — сказал он ей тихо. — Привет, моя девочка.
Она пошевелилась. Чуть нахмурилась во сне. Крошечная ручка сжалась в кулачок — и случайно зацепилась за край его худи.
Оскар замер.
— Рен... — прошептал он. — Она держит меня.
Я улыбнулась сквозь усталость.
— Теперь это надолго.
Он тихо рассмеялся. Снова на грани слёз.
— Она тёплая, — сказал он. — И пахнет... я не знаю...
Он посмотрел на меня.
— Пахнет домом.
Он сел рядом со мной, всё ещё держа Рору, и вдруг наклонился, чтобы поцеловать её в лоб. Очень осторожно. Почти не касаясь.
— Я обещаю, — сказал он ей серьёзно, как на брифинге. — Я буду рядом. Всегда. Я научусь. Я...
Он запнулся.
— Я постараюсь быть хорошим папой.
Я протянула руку и накрыла его ладонь.
— Ты уже, — сказала я.
Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было всё: любовь, благодарность, абсолютное «мы».
— Ты сделала невозможное, — прошептал он. — Спасибо тебе.
Рора тихо вздохнула и снова уснула, уткнувшись носиком ему в грудь.