24
Спустя неделю
Монако
Мы валялись на кровати уже час, каждый в своём телефоне. Ну как «каждый» — Оскар лежал вплотную ко мне и смотрел в мой, будто его собственный вообще не существует. Он держал подбородок на моём плече, дыхание тёплое, ленивое.
Я листала TikTok, пока алгоритм не выдал видео: девушка идёт с огромным пузиком, гладит его, говорит что-то милое про мужа.
Я хмыкнула.
— Прикинь, — говорю. — Я тоже такая буду.
Оскар завис. Реально. Просто завис.
Телефон я почувствовала, как его взгляд прожигает мою щёку. Очень медленно он поднимает голову.
— ...Ты беременна?
Я выронила телефон на грудь и повернулась к нему.
— ЧТО? — у меня глаза на пол лица. — Нет!
Он моргает. Дважды. И совершенно серьёзно кладёт ладонь мне на живот.
— Но ты сказала «я тоже такая буду».
— Когда-нибудь, Оскар. Не сегодня.
— Ты уверена?
— Да!
— Сто процентов?
— Да, блин!
Он убирает руку... потом снова кладёт.
Я уже умираю со смеху.
— Оскар!
— Просто проверяю.
— Что ты там проверяешь?
— Не знаю... — он хмурится. — Вдруг почувствую... ну... что-то.
Я смеюсь ещё громче.
— Это не так работает!
— Я не врач, — спокойно отвечает он. — Вдруг у тебя там уже... крошечный пин-код.
Я закрываю лицо руками.
— Пин-код, Оскар? Серьёзно?
— Ну... маленький... пароль... будущий человек...
Он трогает мой живот так осторожно, что будто боится его сломать. Я хватаю его запястье.
— Я НЕ беременна!
— Хорошо, — кивает он.
— Ты поверил?
— Нет.
И это сказано таким спокойным, бесконечно оскарастым тоном, что я снова начинаю смеяться до слёз. Он смотрит на меня задумчиво:
— Но... если вдруг... когда-нибудь...
— Оскар...
— Я просто говорю, — он поднимает руки, сдаётся. — Вдруг.
— Ну вот когда «вдруг», тогда и узнаешь.
— То есть шанс есть?
Я хлопаю его подушкой.
— ГЛУПЫЙ.
Он улыбается — настоящей, мягкой, тёплой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.
— Всё равно, — говорит тихо, — мне идёт быть в панике.
— Тебе идёт быть идиотом.
— Это одно и то же, Рената.
Он снова кладёт руку мне на живот. Теперь просто чтобы держать меня ближе. И я, смеясь, сдаюсь: кладу ладонь поверх его.
— Ты ненормальный, — шепчу я.
— Но теперь ты не уйдёшь. Я охраняю твой живот, — абсолютно серьёзно заявляет он.
— От кого?!
— От TikTok, — отвечает он и целует меня в висок.
Он всё ещё держал ладонь у меня на животе, как будто проверял, не исчез ли «пин-код», и смотрел на меня так тихо, так серьёзно, что я впервые за вечер перестала смеяться.
— Я... правда когда-нибудь хотел бы семью, — произнёс он неожиданно мягко. — Не прямо сейчас. Но... с тобой — да.
Я моргнула. Один раз. Второй. Потому что это прозвучало...реально. Без шуток. Без его спокойных уверток. Просто честно. Я уже собиралась что-то ответить, как в окно ударило громом. Лёгко, мягко — и сразу мелкий шум.
Мы оба повернули голову.
Монако сияло — ночные огни, отражающиеся на мокром асфальте. Набережная блестела. Капли стекали по стеклу ровными дорожками.
— Красиво, — сказал Оскар.
— Очень, — сказала я.
Он хотел снова что-то сказать, но потом увидел мой взгляд — тот самый, опасный, который обычно появляется за секунду до того, как я делаю глупость.
— Рената... — уже предупредительное.
— Что? — я вытягиваю шею, будто невинная.
— Нет.
— Но я ничего не сказала!
— Я тебя знаю. Ты сейчас что-то придумаешь.
Я вскидываю волосы в хвост.
— Угу.
— Нет.
— Даже не спросила.
— Всё равно — нет.
— Пошли гулять под дождём.
— Рената.
Он звучит как человек, который проиграл, даже не начав спор. Я уже встаю с кровати, прыгаю к шкафу, выхватываю толстовку.
Оскар смотрит на меня, как на абсолютно сумасшедшую, но любимую сумасшедшую.
— Ты серьёзно хочешь на улицу... — он поднимает бровь, указывая на окно, где дождь уже льёт сильнее. — В ЭТО?
— Да.
— Зачем?
— Потому что красиво. Потому что ночь. Потому что ты сказал про семью, и моё сердце сейчас взорвётся, и мне надо чем-то это разбавить.
— Это логика?
— Это Рената.
Он вздыхает. Глубоко. Мучительно. Очень «Оскар».
— Дай мне хотя бы переодеться.
Я подбегаю к нему, хватаю за руку и тяну с кровати.
— Быстрее, мистер будущий семьянин, — смеюсь я.
— Я ненавижу дождь, — бормочет он.
— А я люблю. Вдвоём будет баланс.
Он подходит ближе, берёт мою щёку в ладонь и тихо, будто не спросонья, а всерьёз:
— Если ты заболеешь — я виноват.
— Если я не выйду гулять — я тоже буду недовольна.
— Ты всегда недовольна.
— Потому что ты меня любишь.
— ...Да, — он улыбается тем самым медленным, тёплым, от которого всё внутри плавится. — Идём.
И вот так, за руку, под шум дождя, мы выходим на улицу Монако — блестящую, мокрую, ночную. Он — зябнет, ворчит, прячет лицо в капюшоне. Я — смеюсь, кручу его вокруг себя, ловлю капли ладонями.
И посреди пустой набережной, под фонарями, он вдруг тянет меня к себе, обнимает крепко-крепко, мокрый, тёплый, настоящий, и шепчет:
— Если честно... мне нравится.
— Дождь?
— Ты.
— Я тоже тебя люблю, Оск.
Мы уже насквозь мокрые.
Не «слегка промокли». Не «ой, попала пару капель на волосы». Нет.
Так мокрые, что можно выжимать одежду.
Толстовка прилипает к телу, шорты тяжелее в два раза, кеды чавкают при каждом шаге.
А мне — прекрасно.
Мы идём по ночной набережной Монако. Пусто. Фонари отражаются в огромных лужах, будто всё вокруг — жидкое золото. Море шумит рядом, дождь уже почти ливень, но тёплый. Я иду чуть быстрее, чем нужно, и каждый раз оглядываюсь — он плетётся позади, руки в карманах.
— Оскар, — тяну я. — Быстрее.
— Я пытаюсь, — бурчит он. — В воде вообще можешь не бежать? Тут скользко.
Я ухмыляюсь и беру его за руку, резко тяну вперёд. Он чуть не спотыкается.
— Рената!
— Что? Тебе полезно!
— Утонуть?
— Освободиться, — поправляю я.
Мы идём дальше. Я пододвигаюсь ближе, обвиваю его руку своей, прижимаюсь плечом.
Он на секунду напрягается — от холода — но потом расслабляется, зная, что сопротивляться бесполезно.
— Ты издеваешься надо мной? — спрашивает он спокойно, но уголок губ всё-таки дрогнул.
— Всегда, — отвечаю без раздумий.
— Я уже понял.
— И тебе нравится.
Он смотрит на меня — медленно, снизу вверх, будто оценивает.
— Нравится, — признаёт. — Слишком.
Добиваю:
— Тогда не ной.
Он фыркает. ФЫРКАЕТ. Это уже победа.
Мы идём вдоль воды, и я замечаю, что его рука дрожит — от холодной мокрой одежды. Я тут же хватаю его за край футболки и тяну ближе к себе, почти прижимая его к себе носом к щеке.
— Так лучше? — шепчу.
— Нет, — говорит он. — Хуже.
— Почему?
— Потому что ты... — он сглатывает, ищет нужное слово, — теплее, чем я.
Я смеюсь, скольжу пальцами вниз по его спине — по мокрой футболке, которая стала почти прозрачной.
Он тихо выдыхает:
— Не начинай...
— А я уже начала, — улыбаюсь и провожу рукой по его животу, чувствуя, как он вздрагивает.
Он ловит мою руку и держит крепко.
— Рената.
— Да?
— Ты мокрая.
— Ты тоже.
— И мне очень сложно... — он делает шаг ко мне, наклоняется, голос становится низким, — оставаться спокойным, когда ты так ко мне клеишься.
— Вот и не будь спокойным, — шепчу я, поднимаясь на носочки к его уху.
Он прикрывает глаза. На секунду. Словно борется сам с собой.
— Здесь? — спрашивает тихо, почти смешливо. — На набережной? Под дождём? Ты хочешь, чтобы нас арестовали?
— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — отвечаю спокойно, как будто это самое логичное в мире.
Он смотрит на меня. Долго. Очень долго.
А потом берёт моё лицо двумя руками — мокрыми, холодными — и тянет к себе.
Поцелуй получается...Горячим. Ненормально горячим — как будто он компенсирует весь этот ледяной дождь. И я растворяюсь в нём.
Полностью.
Он отстраняется только чтобы прошептать:
— Ты сведёшь меня с ума.
— Это и план, — улыбаюсь я, прикусывая его губу.
Он смеётся — тихо, дыхание прерывистое:
— Пошли домой, пока ты не решила переходит на следующий уровень.
— А я... уже решила, — смотрю на него невинно.
— Чёрт, — он проводит ладонью по лицу.
И мы бежим — мокрые насквозь, смеющиеся, почти скользящие по асфальту — обратно, туда, где нет дождя, но будет намного жарче.
Мы бежим домой как два ненормальных.
Дождь льёт стеной, мокрые волосы липнут к лицу, одежда тянет вниз, кеды скользят по асфальту — и я два раза чуть не улетаю куда-то в сторону, но каждый раз Оскар хватает меня за талию и удерживает.
— ПО ТИХОНЬКО! — кричит он сквозь дождь.
— ТЫ ТИХОНЬКО!
— Я НЕ МОГУ, ТЫ БЕГАЕШЬ КАК КОТ, КОТОРОМУ ОБЕЩАЛИ КОРМ!
— А ТЫ КАК ПЕНСИОНЕР!
— ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я УПАЛ?!
Я смеюсь так, что кашляю.
Он тоже смеётся — но пытается скрыть. Спокойный, ага. Глядя на его мокрую футболку, прилипшую ко всему телу, спокойного в нём нет НИ-ЧЕ-ГО. Мы добегаем до подъезда, я почти лечу на лестнице — плитка скользкая, и если бы не его рука на моей талии, я бы сейчас валялась где-то внизу.
— Осторожно, — бурчит он.
— Угу.
— Я серьёзно.
— Угу.
— Рената!
— ЧТО?
Я подскальзываюсь. На секунду. На маленькую. На крохотную.
Оскар успевает поймать меня — но сам чуть не едет вниз.
Мы замираем на лестнице: мокрые, тяжело дышащие, прилипшие друг к другу.
Глаза в глаза. Смешок срывается у меня первым. У него — через две секунды.
— Ты — опасная женщина, — шепчет он.
— И всё равно со мной гуляешь в дождь.
— Потому что я идиот.
— Потому что ты меня любишь.
Он закрывает глаза, прижимает лоб к моему.
— Да. Именно поэтому я идиот.
Мы еле добираемся до квартиры. Ключи в руках дрожат, замок заедает, я смеюсь, он чертыхается под нос, вода течёт с нас прямо на пол. Мы врываемся внутрь — и пол становится опаснее, чем трасса в Баку.
Плитка. Мокрая. Гладкая.
Я скользю. Оскар снова ловит.
— БЛИН!
— ТЫ БУДЕШЬ ХОДИТЬ НА ПОВОДКЕ! — рявкает он в отчаянии.
— Оскар!!
— ЧТО?
— Ты мокрый.
Он смотрит на себя. На меня. На лужу вокруг.
— Мы оба, — говорит он ровно.
И в следующую секунду его руки уже на моей талии, он поднимает меня чуть выше пола, чтобы я не навернулась, прижимает к себе и идёт, скользя, вглубь квартиры, не отпуская меня ни на минуту.
— Ты меня носишь? — спрашиваю я довольная.
— Я спасаю свою собственную задницу, — отвечает он. — Если ты упадёшь, я упаду вместе с тобой.
Я обнимаю его мокрую шею.
— Мы бы красиво упали.
— ТЫ — да.
— А ты?
— Я — да ну нахрен.
Он ставит меня на ноги только возле ванной, придерживая всё ещё за поясницу. Мы стоим, мокрые, дыхание у нас синхронное, и он тихо, почти шёпотом говорит:
— Рената...
— М?
— Ты такая... чёрт... такая красивая сейчас.
Я улыбаюсь.
— Мокрая?
— Ужасно мокрая.
— Нравится?
— Слишком.
Он делает шаг ближе. И ещё один. Между нами становится жарче, чем на трассе под солнцем. Мокрая одежда прилипает к телу, капли стекают по шее, дыхание у него уже не спокойное.
— Хочешь, — шепчу я, — чтобы я тебя высушила?
Он сглатывает.
— Если ты будешь делать это так, как обычно... мне конец.
Я беру его за ворот футболки:
— Отлично.
Пар медленно растекается по ванной комнате, затуманивая зеркало и делая свет мягче. Оскар стоит напротив — волосы ещё влажные, футболка уже снята, кожа тёплая от горячей воды. Он смотрит так... будто только сейчас понимает, насколько мы близко. Вода капает с его ключиц мне на пальцы. Я провожу рукой по его плечу, чувствуя, как он выдыхает — глубоко, будто сдерживал что-то весь вечер.
Он берёт моё лицо ладонями — осторожно, но уверенно — и тянет ближе. Наши лбы соприкасаются. Дыхание смешивается. Мир становится тише.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он.
— Хорошо, — отвечаю я так же тихо.
Его рука скользит к моей талии, и он притягивает меня так, чтобы между нами вообще не оставалось пространства. Не грубо. Не поспешно. Просто... так, как будто он долго этого хотел.
Мы отступаем к душевой кабине почти не осознавая шагов — будто сами движемся туда, куда тянет нас момент. Тёплый пар окутывает нас, когда он включает воду — тихо, будто стараясь не разрушить хрупкую тишину между нами.
Моя ладонь ложится ему на грудь.
Его — на мою спину.
Мы стоим под струями воды, близко, слишком близко, чтобы это было просто «поцеловать».
Он улыбается уголком губ — слегка, тепло — потому что и он, и я понимаем, куда всё идет.
Он наклоняется ко мне, и его губы касаются моих — мягко сначала, почти неуверенно, будто проверяет, готова ли я. Но потом...Поцелуй становится глубже. Тёплая вода стекает по нашим шеям, пальцы скользят по коже, дыхание сбивается. Он держит меня крепче, прижимая к себе, а я отвечаю тем же. Но дальше — только тени и намёки. Только прикосновения, которые греют сильнее, чем горячая вода. Только его шепот у моего уха:
— Рената...
И моя рука, сжимающая его плечо в ответ.
~
Я просыпаюсь от собственных звуков. Не от будильника. Не от Оскара. А от того, что закашлялась так, будто меня душил привидение из ванной.
Горло горит. Нос забит. Голова тяжёлая, как будто мне внутрь залили бетон. Волосы... лучше даже не смотреть.
Я лежу, моргаю, пытаюсь понять, в каком я измерении. И первой мыслью становится: Боже. Я выгляжу как конец света.
Вторая мысль: Господи, я ЗВУЧУ как конец света.
С третьей мыслью я не успеваю справиться — потому что рядом кто-то пошевелился.
Оскар.
Он разворачивается ко мне, ещё сонный, тёплый, с растрёпанными волосами.
Открывает один глаз.
— Доброе... — начинает он.
И тут я снова кашляю так, будто во мне поселился дракон.
Он моргает. Смотрит внимательнее.
— ...утро? — осторожно договаривает он, словно не уверен, что это слово сюда подходит.
Я хриплю:
— Я умираю.
Он садится на локоть, касается моей щеки тыльной стороной ладони — нежно, мягко, как будто я из стекла.
— У тебя температура, — говорит он тихо.
— У меня всё.
— Горло?
— Да.
— Нос?
— НЕТ, — и тут же хрюкаю, потому что нос, конечно, да.
— Усталость?
— Я труп, Оскар.
— Угу. Диагноз подтверждён.
Я зажмуриваюсь, вцепляюсь в одеяло.
— Я выгляжу ужасно.
Он смотрит на меня три секунды. Четыре. Пять. И говорит:
— Да.
— ОСКАР!!
— В смысле... — он поднимает руки, сдаётся. — Ты красивая. Просто... больная красивая.
Я хрипло смеюсь.
— Как можно быть «больной красивой»?!
— Вот сейчас так и выглядишь, — он трогает мои спутанные волосы. — Разрушенной, мокрой, уставшей... милой.
Я снова кашляю. Ужасно. Так, что меня всего трясёт. Он тут же подаётся вперёд, ладонью прижимает меня к себе, гладит по спине.
— Я говорил, — бормочет он, — что этот дождь был дурной идеей.
— Но романтичной.
— Романтика не стоит твоего носа, — он касается моего лба — осторожно. — Или твоего кашля, который звучит как двигатель старого автобуса.
Я шмыгаю носом.
— Ты ужасный.
— Ага, — он улыбается мягко. — И делаю тебе чай.
— Не хочу чай.
— Лечебный чай.
— Я не буду.
— Ты будешь.
— Не хочу
— Ты больная.
— Я выживу.
— Нет.
— Да.
— Ты ругаешься на меня с кашлем.
— И?
— Ты никуда не встанешь. Я всё сделаю.
Я падаю обратно на подушку, укутываюсь в одеяло, смотрю, как он уходит на кухню — такой домашний, спокойный, прямой.
И думаю: Да. За это я точно выйду замуж.
Я лежу под одеялом, как буррито, хриплю и проклинаю дождь, романтику, свою жизнь и собственные идеи. И тут дверь спальни толкается локтем. Появляется Оскар.
Загруженный как осёл на рынок.
В одной руке — поднос с чаем, медом, лимоном, каким-то супом, который он, видимо, только что сварганил. Во второй — пачки: таблетки, витаминки, спрей, влажные салфетки, термометр, носовые платки.
Он выглядит...как будто собирается открыть аптеку.
Я поднимаю бровь.
— Ты... что это всё?
Он ставит поднос на прикроватную тумбу, кладёт таблетки рядом со мной, берёт термометр.
— Лечение, — отвечает спокойно. — Хотела чай — сделал. А это... профилактика.
— Профилактика чего?
— Того, что ты умрёшь у меня в кровати.
Я смеюсь — и тут же снова кашляю так, будто из меня выходит демон. Он всовывает мне термометр подмышку без предупреждения.
— Эй!!
— Молчи. Работает.
Я выглядываю из-под одеяла, вижу его лицо — серьёзное, сосредоточенное, будто он на брифинге перед гонкой.
— Ты... — хриплю, пытаясь не улыбаться, — ...как ты вообще всё это нашёл?
— Гугл, — честно отвечает он. — Я написал: «что делать, если моя девушка умирает, кашляет и злится».
Я закрываю лицо ладонью.
— Ты придурок.
— Ты больная.
— НО Я ЖИВА.
— Это пока, — он проверяет термометр, смотрит. — О. Немного повышенная.
— Я говорила.
— Будем лечить.
Он садится на край кровати и начинает разбирать таблетки.
— Это от горла. Это — чтобы спала нормально. Это — от температуры. Это — я не знаю что, но интернет говорит, что помогает.
— Оскар...
— Да?
— Ты прочитал инструкцию?
— Конечно... нет.
Я закрываю глаза.
— Ты меня убьёшь быстрее, чем болезнь.
Он ставит стакан воды мне в руки.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей.
Я делаю глоток. Морщусь. Он улыбается — мягко, тихо.
— Хорошая девочка.
— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — хриплю я.
Он смеётся.
— Выпей вот это, — протягивает таблетку.
— Что это?
— Понятия не имею, но выглядит безопасно.
— Оскар!
— Шучу. Я проверил, — он касается моей щеки. — Ты дрожишь.
— Мне холодно.
— Иди сюда.
Он ложится рядом, притягивает меня к себе под одеяло. Я кладу голову ему на грудь, слышу биение его сердца — ровное, спокойное, его.
Он накрывает меня рукой, шепчет:
— Вот так. Дыши. Всё будет нормально.
Я шмыгаю.
— Это ты меня заразил?
— Нет.
— А мог бы.
— Я стараюсь.
Я чуть прижимаюсь ближе, чувствуя, как его пальцы гладят меня по спине.
— Спасибо, — шепчу тихо.
— За что?
— За то, что такой... заботливый.
Он молчит пару секунд.
— Ну, — наконец говорит он, — ты же моя.
И держит крепче.
Я проснулась снова — не потому что выспалась, а потому что голова гудела, как мотор старого автобуса. Температура держится, тело ломит, а нос... ну, его можно просто выбросить. Не помогает. Оскар сидит рядом на кровати, облокотившись на стену, и тихо листает телефон, пока его рука лежит на моей спине — машинально, успокаивающе.
Он замечает, что я шевельнулась.
— Ты проснулась, — говорит он мягко. — Как чувствуешь себя?
— Как будто меня сбила машина, — хриплю я.
— Значит лучше, — кивает он. — Ты хотя бы жива.
Он подаёт мне таблетку и воду. Я выпиваю без сопротивления — просто чтобы он отстал. Потом он берёт миску с супом, который я мельком видела раньше. Тёмно-жёлтый.
Подозрительно блестящий. Чуть густой.
Я уже начинаю подозревать неладное.
— Попробуй, — говорит он уверенно. — Я старался.
Я беру ложку. Подношу ко рту. Пробую. И чуть не умираю на месте.
Это...
Это...
Это НЕ СУП.
Это жидкая соль, в которой умерли овощи.
Он смотрит на меня так... искренне, с надеждой, как будто ждёт: «Ну как, вкусно?»
Я пытаюсь улыбнуться.
— Ммм... — дипломатично начинаю я. — Интересно.
— Интересно — это хорошо? — он поднимает бровь.
— Попробуй сам, — предлагаю я невинно.
Он берёт ложку. Набирает огромную порцию — будто сейчас выиграет кулинарный конкурс.
В рот. Жуёт.
Через секунду его лицо делает полный эмоциональный спектр:
удивление → осознание → паника → предательство → отчаяние.
— Ммм... — говорит он с закрытыми губами, глаза расширены. — Это—
Он резко встаёт. Наклоняется. Ставит суп на стол. И, не издавая ни звука, идёт в ванную.
Я слышу: ПЛЮХ.
И его приглушённый стон:
— ЧТО Я В ЭТО ВООБЩЕ ПОЛОЖИЛ?
Я лежу в кровати и давлюсь смехом. Через пару секунд он появляется в дверях ванной, весь красный, с влажными глазами — от соли, наверное.
Он смотрит на меня.
— Рената. Это был не суп. Это была... химическая атака.
— Я заметила.
— Я почти ослеп.
— Бывает.
Он закрывает лицо рукой.
— Я пытался тебя вылечить, а в итоге почти убил нас обоих.
Я смеюсь уже в голос — так, что снова начинаю кашлять. Он подходит, садится рядом, хлопает меня по спине.
— Не смей умирать, — говорит он строго. — Я ещё не извинился за суп.
Я вытираю глаза.
— Оскар...
— М?
— Ты худший повар на планете.
— Да, — соглашается он спокойно. — Но я лучший в заботе.
Он укрывает меня одеялом, гладит по голове и добавляет:
— Суп я выброшу. Но мы можем заказать что-то нормальное.
— Я хочу лапшу.
— Ты получишь лапшу.
Он встаёт, поправляет волосы, ещё раз бросает взгляд на ванную, будто там лежит его провал.