23
Паддок.
Жара поднимается от асфальта, камеры щёлкают, фанаты шумят, персонал бегает — обычный утренний хаос Бакинской трассы.
Но как только мы входим в паддок, я чувствую, как внимание людей цепляется за нас. За меня, если быть честной.
Оскар идёт уверенно, рука в моей — крепкая, тёплая, спокойная. Он только чуть наклонился ко мне, чтобы что-то сказать...
И тут кто-то массивно, обеими ладонями, кладёт руки нам на плечи.
— Доброе утро, голубки!
Ландо. Ландо МЕТОДОМ БУЛЬДОЗЕРА физически вставляет себя между нами, разрывая наши руки, будто так и надо.
Я оказываюсь справа. Оскар — слева. А Ландо — сияющий, довольный, как ребёнок, который нашёл мороженое.
— Так, — говорит он, закидывая руки нам обоим на плечи, как будто мы три участника бой-бэнда, — сегодня прекрасный день, и я решил сопровождать вас к боксам! Не благодарите, я знаю, вы оба счастливы видеть меня.
Оскар смотрит на него так, будто он просчитывает траекторию, по которой можно запустить Ландо в стену на скорости 200 км/ч.
— Ландо, убери руку, — спокойно говорит он.
— Нееет, — отвечает тот, ещё сильнее прижимая нас к себе. — Вы оба напряжены. Я — мост дружбы. Я несу добро. Я...
Он наклоняется ко мне:
— ...и я скучал, Рената.
Я смеюсь. Оскар — нет.
Он делает попытку забрать меня обратно, но Ландо делает шаг вперёд, увлекая и меня, и Оскара за собой. Как будто он реально нас «ведёт», а не наоборот.
— Ландо, — Оскар почти рычит, — отпусти.
— Почему? Мы команда!
— Ты не моя команда.
— Но я твой семейный психолог, — заявляет Ландо. — И вообще, она сегодня просто шикарная, ты видел?
Оскар останавливается на секунду.
Ландо — нет. Он всё ещё тянет нас вперёд.
— Я видел, — сквозь зубы отвечает Оскар.
— Ну и отлично, — улыбается Ландо. — А я подстрахую. Вдруг снова упадёт каблук, сломается молния, или её унесёт ветром... Я рядом!
— Ландо, — наконец говорит Оскар очень тихо, — если ты не уберёшь руки, ты пойдёшь в гонку без шейного отдела позвоночника.
Ландо театрально ахает и отпускает нас.
— Ооо, пошли угрозы... ладно, ладно, ваше высочество Пиастри. Возвращаю твою девушку тебе.
Он берёт мою руку... и САМ вкладывает её в ладонь Оскара.
— Пожалуйста. Береги. Я позже зайду снова.
И он убегает в сторону бокса McLaren,
оставляя за собой шлейф хаоса. Оскар молчит секунду. Потом смотрит на мою руку в своей. Потом — на меня.
— Он когда-нибудь бывает нормальным?
— Никогда, — отвечаю я.
Он тихо выдыхает и тянет меня ближе:
— Ладно. Пусть. Только не отдавайся ему так легко.
— Я вообще-то ничего не делала.
— Ты улыбалась.
— И?
— И всё.
Он разворачивается к боксу:
— Пойдём, пока он не вернулся.
Внутри бокса McLaren шум вокруг — гул, механики, разговоры, подготовка болида. Оскар уже полностью в комбинезоне, молнии застёгнуты, перчатки в руках. На лице — концентрация. Но как только он видит меня... взгляд смягчается.
Мы становимся чуть в стороне, где нас не услышат.
Оскар делает шаг ближе. Рука ложится мне на талию — низко, уверенно, так, будто весь этот цирк вокруг перестаёт существовать.
— Ты останешься здесь? — тихо спрашивает он.
— Конечно.
Он просто молча смотрит на меня секунду.
Секунду слишком долгую. Но в этой секунде всё — и напряжение, и благодарность, и усталость после вчерашнего, и необходимость почувствовать меня рядом.
Я поднимаю голову. Он наклоняется.
Поцелуй — не быстрый. И точно не тот, что «на удачу».
Он чуть сильнее зажимает меня рукой, притягивая к себе. Его губы мягкие, но настойчивые. А когда я пытаюсь отстраниться — он не отпускает.
Вообще не отпускает. Ещё раз. Глубже.
Секунды сливаются. Всё вокруг становится таким далёким — будто мы стоим здесь одни.
Он наконец отрывается, но лицо остаётся рядом с моим. Его дыхание тёплое, равное, но глаза...
Глаза уже в гонке — и во мне одновременно.
— Теперь я точно поеду хорошо, — шепчет он почти в самую губу.
Я улыбаюсь:
— Это всё, что тебе нужно?
Оскар тихо хмыкает.
— Это именно то, что мне нужно.
Он ещё секунду держит меня за талию, будто не хочет отпускать. Потом кладёт лоб к моему, закрывает глаза буквально на миг — собираясь. И уже только тогда выдыхает:
— Ладно...Пора.
Но он всё равно задерживает мою руку в своей. И отпускает только тогда, когда механик зовёт его по имени.
Он идёт к болиду, но оборачивается через плечо. И снова улыбается той самой тихой, редкой улыбкой, которая появляется только для меня.
Гонка. Первый круг.
Всё начинается хорошо. Слишком хорошо.
Старт чистый, уверенный — я даже улыбаюсь, когда он выходит вперёд на первых метрах.
Но на экране что-то меняется буквально в долю секунды. Машина чуть дрожит. Чуть уходит вбок. Чуть срывается.
И этот «чуть» превращается в:
Оскар разворачивается.
Сама траектория — идеальная копия того аварийного бакинского момента. Колёса блокируются, болид уходит боком, и он врезается в барьер с глухим стуком, который я чувствую даже в груди.
Я хватая воздух. Наушники чуть не выпадают.
Мир звенит.
Я не дышу. Я просто не дышу.
И тут голос инженера:
— Оскар, статус? Всё норм?
Пауза. Долгая. Невыносимая.
Мир рухнул бы за эту паузу.
Потом:
— Да, да... всё нормально.
Голос ровный. Чуть хриплый. Но живой.
И я впервые за последние секунды выдыхаю.
Точнее — срываюсь на шёпот:
— Блять... твою мать... господи...
Все матерные слова, которые я не говорю вслух, вылетают у меня в голове как салют.
Сердце стучит где-то в горле. Руки дрожат так, что я едва держу телефон. Колени — как резина. Я бы поклялась, что волосы на затылке тоже дрожат. Я прижимаю ладонь ко рту. Пытаюсь дышать нормально. На экране показывают, как он вылезает сам. Идёт. Медленно. Снимает шлем. Машет рукой маршалам. Живой.
У меня подтягивает живот. Глаза наполняются этим странным горячим давлением — не слёзы, нет. Это почти злость, смешанная с паникой.
«Нормально». Нормально, блин.
Я, конечно, понимаю, что для пилотов «нормально» — это когда ты не потерял сознание, но я бы сказала, что совсем ни хрена не нормально.
Я наклоняюсь, держусь за край стола в боксах.
Глубоко дышу. Механик рядом пытается что-то сказать, я слышу только:
— Он в порядке. Он в порядке. Он идёт обратно.
«Идёт обратно» — моё любимое предложение за день.
И у меня в голове только одна мысль:
Когда он сюда войдёт... я сама его убью.
Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать.
Все говорят: «Он идёт обратно». Но он не идёт.
Я смотрю на экран трансляции, где после повтора аварии вдруг мелькает маленькое окошко «Trackside cam». И я вижу его.
Он сидит. На складном стульчике, который маршалы ему поставили прямо у стены.
Шлем рядом, волосы растрёпаны. И в руках — телефон, на котором он смотрит эфир. Смотрит гонку, из которой его только что выкинуло. Он сидит так тихо, что сердце у меня снова падает куда-то вниз. Так тихо, что хочется подойти, взять его лицо руками и сказать: «Ты хотя бы дышишь там нормально?»
Но дальше происходит самое трогательное и абсурдное одновременно.
К нему подходят фанаты. Потому что это городская трасса, и зрители — прямо за ограждением. И они... приносят ему сладости.
Кто-то передаёт ему шоколадку. Кто-то пакет леденцов. Кто-то протягивает бутылку воды.
Один мальчик протягивает пончик в розовой глазури.
И камера ловит момент, как:
Оскар смотрит на пончик. Смотрит на мальчика. Медленно, устало, но честно улыбается.
Эти ямочки — даже после аварии, даже с этим разочарованием в глазах — такие мягкие.
Он берет пончик. Кивает. Говорит что-то вроде:
— Thanks, mate.
И снова опускает взгляд в телефон. Я прижимаю ладони к лицу.
— Господи... ты издеваешься надо мной...
Только Оскар Пиастри может разбить машину, сесть на стульчик у трассы и жрать пончик от фанатов, как будто у него пикник.
Механик рядом тихонько хмыкает:
— Он в порядке.
А я всё ещё не в порядке.
Я смотрю на экран, и внутри у меня одновременно: страх, облегчение, злость, неверие, смех, и даже какая-то нежность, от которой в груди становится тесно.
Он не идёт назад, потому что ему дали время.
Потому что он сам, наверное, сейчас не готов.
И я вдруг ясно понимаю: Когда он вернётся, я не буду кричать, не буду ругаться.
Я просто подойду. Возьму его лицо в ладони.
Скажу: «Ты живой — и этого достаточно»
Шум паддока уже стих, люди разошлись, но внутри меня — будто гром всё ещё гремит.
Я стою у входа в бокс, жду, пока сердце наконец перестанет колотиться.
И вот — знакомая походка.
Оскар идёт, уставший, тяжёлый, будто каждый шаг ему даётся усилием. Комбинезон расстёгнут до талии, под ним чёрная термокофта, волосы спутаны, лицо серое от переживаний.
Он поднимает взгляд...И на секунду замирает, увидев меня.
Этой секунды хватает, чтобы внутри меня что-то оборвалось.
Я делаю шаг. Второй. Третий.
И просто падаю ему на грудь, так крепко обнимая, насколько позволяют руки.
Настолько крепко, что мои пальцы вцепляются в ткань комбинезона.
Он сперва будто ошарашен... а потом его руки обхватывают меня, ещё сильнее, чем я его.
Так, что у меня перехватывает дыхание.
И только в этот момент я замечаю — у меня текут слёзы. Тихие, тёплые. Я даже не успела понять, что плачу.
— Рената... — он шепчет в мои волосы. — Эй, эй... Я в порядке.
Я мотну головой, не отпуская его, ладонями ощущая, как бешено стучит его сердце.
— Хорошо, что ты в порядке, — выдыхаю я. Голос ломается.
— Ты так испугалась?
— Ты... — я прижимаюсь к нему сильнее. — Ты вылетел в первом круге, Оск. В стену. Я думала...
— Я знаю, — он гладит меня по спине осторожно, как будто я из стекла. — Всё хорошо. Я здесь.
Я отстраняюсь совсем чуть-чуть, чтобы увидеть его лицо. Красные глаза. Усталость. И мягкая, почти виноватая улыбка. Он большим пальцем вытирает слезу с моей щеки.
— Мне так жаль, что ты это видела.
— Мне всё равно, что я видела. — Я снова прижимаюсь лбом к его груди. — Главное, что ты стоишь здесь передо мной.
Он выдыхает — глубоко. Как будто мои слова хоть немного снимают груз.
— Ты... невероятная, — тихо произносит он.
— Я знаю, — я пытаюсь усмехнуться, хоть чуть-чуть. — А ты идиот.
— Заслуженно, — он обнимает еще крепче. — Но твой идиот.
Я снова всхлипываю, но уже почти смеюсь.
Он прижимает меня ещё на пару секунд, будто отпустить — значит снова остаться одному после аварии.
— Пойдём в отель? — шепчет он. — Хочу, чтобы ты была рядом. Просто рядом.
Я киваю, всё ещё держась за его комбинезон.
Сегодня ему это нужнее, чем когда-либо.
Мы почти молчим по дороге в отель. Не потому что нечего сказать — просто после такого дня слова... лишние.
Он держит меня за руку крепко, будто если отпустит — снова потеряет контроль над всем миром. И я позволяю. Даже сжимаю его ладонь сильнее.
Когда мы заходим в номер, он сразу снимает кофту, бросает её на кресло, проходит рукой по волосам и устало падает на кровать лицом вниз.
— Я выгляжу как человек, который сегодня вылетел в стену? — пробормотал он в подушку.
— Ты выглядишь как человек, которого я чуть не потеряла на ровном месте, — я легла рядом, перевернувшись на бок.
— Не напоминай.
Он разворачивается, притягивает меня ближе.
Накрывает нас пледом.
— Давай смотреть что-то тупое. Прям максимально тупое, чтобы мозг отключился.
— Я знаю идеальный вариант.
Я беру пульт, открываю список фильмов. Выбираю комедию, которую однажды смотрела с подружками — ту самую, где на первый взгляд всё миленько, а потом начинается ад из пошлых шуток, неловких сцен и диалогов, не предназначенных для семейного просмотра.
Фильм запускается.
Сначала всё спокойно. Лёгкие диалоги, несложные сцены. Оскар расслабляется, кладёт руку мне на живот, пальцами мягко поглаживая ткань футболки.
А потом...На экране начинается сцена, в которой персонажи всерьёз обсуждают «как правильно пользоваться...вибраторами». Очень визуально. Очень громко. Очень неожиданно.
Оскар замирает. Рука останавливается.
Плавно поворачивает голову на меня.
— Ты серьёзно? — шёпотом.
— Это комедия!
— Это порно с бюджетом на маркетинг.
— Тебе разве не смешно?
На экране один персонаж роняет коробку с очень специфичными предметами на пол.
Оскар прикрывает лицо ладонью.
— Рената...
— М?
— Ты пытаешься меня отвлечь или убить?
— Отвлечь.
— Ну... — он смотрит на экран и тихо выдыхает сквозь смех. — Тогда ты прекрасно справляешься.
Через минуту он уже смеётся вслух. Настолько, что приходится уткнуться лбом мне в плечо.
— Это... худшее... и лучшее... что я видел, — произносит он в перерывах между смешками.
— Говорила же.
— Ты сумасшедшая.
— Но твоя.
— Да, — он целует мою шею. — Особенно после этого фильма. Другой бы сбежал.
Мы смотрим дальше, и каждый раз, когда появляется очередная не детская шутка, он бросает на меня такой взгляд...Смесь ужаса, восхищения и абсолютного недоумения.
И впервые за весь день я чувствую, что напряжение исчезает. Что он дышит свободнее. Что он снова — мой Оскар, живой, настоящий. Ближе к середине фильма он тянет меня к себе, укладывая на грудь, и его голос становится тихим:
— Спасибо, что приехала.
— Даже несмотря на этот фильм?
— Именно благодаря ему.
Я улыбаюсь. И слышу, как его дыхание выравнивается — он наконец отдыхает.
Фильм явно решил нас добить. Сначала шли просто странные шутки. Потом пошлые. Потом очень пошлые.
А теперь...Теперь на экране творится такое, что я сама не уверена — смеяться мне или закрывать глаза руками.
Оскар же...Он умирает. В прямом смысле — он лежит поперёк кровати, зажимает рот ладонью, чтобы не орать, и бьётся пятками по матрасу от смеха.
— Рената... — говорит он сквозь судороги смеха. — Что это, чёрт возьми?!
— Кино.
— Это не кино! Это пытка!
— Тебе не нравится?
— Мне нравится слишком сильно, — и снова захлёбывается смехом.
На экране персонаж случайно запускает в потолок резиновый предмет, который застревает там и начинает крутиться прямо над столом. Под драматическую музыку.
Оскар на секунду замирает. Просто замирает.
Потом медленно поворачивает голову ко мне.
— ...Ты заставляешь меня смотреть порнографический ужас под саундтрек, который подходит для Титаника?
— Это искусство.
— Это психическое расстройство, — он снова утыкается лицом мне в плечо и давится смехом. — Боже... мои бёдра болят от того, что я смеюсь!
Следующая сцена ещё хуже. Ещё смелее. Гораздо визуальнее, чем нужно в десять вечера после тяжёлого дня.
— Нет... нет-нет-нет, — Оскар садится, убирает волосы с лица и смотрит на экран с выражением чистого ужаса. — Они реально это показывают?
— Угу.
— Они... берут это руками?!
— Угу.
— Почему!?
— Контент.
Он падает обратно на подушки.
— Я. Не. Выдержу.
— Ты выдержишь.
— Я сейчас уйду.
— Нет. Ты мой заложник.
— Так и думал...
Я замечаю, что он снова начинает смеяться — тихо, отчаянно, до слёз.
— Я не могу, Рената, — он прячет лицо, плечи трясутся. — Это худший фильм, который ты могла выбрать.
— Ты хотел отвлечься, вот я и отвлекаю.
— Ты отвлекла меня настолько, что я забыл своё имя.
На экране — очередной абсурд, связанный с вибрирующей коробкой на заднем сиденье такси. Оскар, глядя на это, делает единственное, что может: падает грудью мне на колени, умирая от смеха.
— Стоп... стой... — шепчет он. — Мне нужно дышать...
— Дыши.
— Не могу.
— Ну тогда умри красиво.
— Я уже умер!
Он тянется, выключает фильм, хватает пульт и бросает его куда-то на подушку.
Потом поднимает на меня взгляд — красные глаза, мокрые от смеха, волосы растрепаны.
— Ещё раз включишь подобное — я разорвусь на части, — хрипло выдыхает он.
— Хорошо.
— Правда?
— Нет.
Он прикрывает лицо ладонью и тихо смеётся, уже без сил.
— Я тебя ненавижу...
— Я знаю.
— ...и люблю.
— Я знаю.
Он подтягивает меня к себе, укладывает на грудь, всё ещё пытаясь восстановить дыхание.
— Но если кто-то узнает, что я смотрел такое... — он гладит меня по спине, — я буду отрицать всё до последнего.
— Конечно. Я расскажу.
— Рената...
— Да?
— Я сдаюсь.
Он делает глубокий вдох, целует меня в висок и шепчет:
— Спасибо. Мне правда легче.
Я улыбаюсь — тихо, мягко — и обнимаю его.
Комната тёплая, тихая. За окном Баку светится золотыми огнями, будто город тоже пытается нас успокоить. Оскар вытягивается рядом, руки за головой, взгляд в потолок — редкий момент, когда он полностью расслаблен. Но спать он явно не собирается.
— Устал? — спрашиваю я тихо.
— Да.
Пауза.
— Но не настолько, чтобы потерять тебя из разговора.
Он поворачивает голову ко мне. И взгляд... такой, от которого в груди всё подвисает.
Я ложусь ближе, на бок, упираясь ладонью о его грудь.
— Ну? Ты чего-то хочешь спросить?
— Возможно, — он говорит осторожно, будто выбирает слова. — Просто... мы уже сколько вместе? Полгода?
— Почти.
— И они... были лучшими месяцами в моей жизни.
Я моргаю, пытаясь удержать дыхание ровным.
Он такое говорит нечасто. На самом деле — почти никогда.
— Звучит так, будто сейчас будет «но».
— Нет «но». — Он берёт мою руку и переплетает наши пальцы. — Просто...
Он делает глубокий вдох, как перед важным кругом.
— Я не думал, что смогу быть с кем-то настолько... близко. Быть спокойным рядом. Быть собой.
Я улыбаюсь мягко.
— Это хорошо или плохо?
— Это пугает.
Он смотрит на меня. Более честно — невозможно.
— Потому что я впервые не хочу, чтобы что-то пошло не так.
Мне хочется поцеловать его прямо сейчас — так искренне он говорит. Но я слушаю.
— А что именно тебя пугает?
— То, что я всё время думаю про... дальше.
Он замолкает. Я чувствую, как его сердце под моей ладонью начинает биться быстрее.
— Дальше — это куда? — шепчу я.
Оскар чуть сжимает мою руку. Смотрит в мои глаза. Ни капли шутки, ни капли иронии.
— На пути домой после каждой гонки я думаю о том, как было бы... жить с тобой. Не мотаться туда-сюда, не ждать недель между поездками. Каждый день видеть тебя рядом.
Я чуть не теряю голос.
— Ты говоришь про... переезд?
— Про «мы». Про то, что это может быть надолго. Не на одну гонку, не на сезон.
Пауза.
Он глотает воздух.
— Про настоящее будущее.
У меня тепло расползается по груди, будто кто-то разлил там мёд.
— Странно, — шепчу я. — Я думала об этом же.
— Правда?
— Да. Почти каждый раз, когда ты уходишь на брифинг и оставляешь меня одну с кофе.
— С кофе?
— Ну да. Я не могу думать о серьёзных вещах без кофе.
Он смеётся мягко, тихо — и притягивает меня ближе, так что мои ноги переплетаются с его.
— Тогда скажи мне одну вещь.
— Какую?
— Ты... видишь меня рядом в своём будущем?
Я провожу пальцами по его скуле, по его тёплой коже.
— Да, Оск. Вижу.
Он выдыхает — глубоко, как будто я сняла с него вес, который он носил месяцами.
— Спасибо, — едва слышно.
— За что?
— За то, что делаешь мою жизнь... нормальной. Настоящей.
Он касается своим лбом моего.
— И за то, что почему-то выбрала именно меня.
Я улыбаюсь:
— Ты тоже меня выбрал. Не забывай.
Он почти шепчет:
— Я бы выбрал тебя снова.
Мы всё ещё лежим вплотную, тишина вокруг мягкая, почти интимная. Оскар смотрит на меня долго — лениво, тепло... и слишком спокойно, как будто ему уютно до невозможности.
И вдруг:
— Скажи мне что-нибудь смешное.
— Что? — я моргаю.
— Ну... — он поводит плечом. — Ты всегда шутишь. Ты умеешь меня смешить.
— Так ты же только что умер от комедии, хватит тебе.
— Нет, — он сжимает мои пальцы. — Я хочу именно твою шутку. Твою, Рената.
— Мою?
— Да. Сделай мне хорошо.
— Оскар!
— В смысле — хорошо для мозга, — он закатывает глаза. — Хотя, ладно... не только.
Он улыбается. Спокойно. Слишком спокойно.
Провоцирует. Ох, зря.
— Хочешь смешное?
— Хочу.
— Точно?
— Абсолютно.
Я беру паузу на драматичность. Смотрю ему прямо в глаза. Немного прикусываю губу.
И гипер-невинным тоном произношу фразу из той самой идиотской сцены в комедии:
— "If it vibrates — it collaborates."
(«Если вибрирует — значит работает вместе».)
ОСКАР. ПРОСТО. ЗАМИРАЕТ.
Он смотрит на меня так, будто я только что ударила его по психике. У него реально глаза расширяются. Он медленно моргает.
— ...Рената.
— Да?
— Это...
— Комедия же!
— Это была... самая... самая... — он закрывает лицо рукой, — самая отвратительно непристойная фраза в фильме!
— Но ты хотел смешное.
— Я НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ!
Я смеюсь тихо, проводя пальцами по его волосам.
— Ладно. Больше не буду.
— Будешь. Ты такая.
— Да.
— И я всё равно тебя люблю.
Он смотрит вверх — всё ещё красный, всё ещё смущённый, но с самыми тёплыми глазами.
— Но, пожалуйста... — он поднимает бровь, — без вибрирующих цитат.