22
Спустя пол года.
Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят один день — я считала.
Если бы меня спросили, какие они были...я бы не смогла выбрать одно слово. Потому что эти полгода были: тёплыми, шумными, иногда хаотичными, иногда идеальными, и почти всегда — слишком быстро проходящими.
Мы сидели на балконах Монако, завтракая круассанами Оскар всегда забирал мой круассан «попробовать». И всегда — половину.
Мы летали вместе на три гран-при. Не на все — и это тоже было правильно. Потому что я не становилась публичной WAG. Я была рядом только когда сама хотела.
И каждый раз, когда он выходил из машины и находил меня взглядом через толпу...что-то в его лице менялось. Он становился мягче. Тише. Спокойнее.
Мы смотрели фильмы в два часа ночи. Потому что он не мог уснуть перед гонками. И я дразнила его фразами из "Лето, когда я стала красивой", которые он ненавидел. Но всё равно позволял мне выбирать фильм.
Мы проводили недели в Австралии у его семьи
Мэй, Эди и Хэтти стали мне как маленькие сестры. Собака — всё так же считала меня врагом. Николь постоянно спрашивала, хорошо ли я ем. Крис включал кондиционер на температуру, от которой я мёрзла.
И всё это было...домом.
Мы стали ближе — во всех смыслах Оскар не был взрывом или бурей. Он был спокойным огнём, который горел ровно, но согревал до кончиков пальцев.
Но иногда...иногда этот огонь вспыхивал так резко, что мне становилось трудно дышать.
И да — за эти полгода я научилась, как выводить идеального тихого мальчика из равновесия. И научилась любить то, как он возвращается к спокойствию...рядом со мной.
Теперь — БАКУ. Без меня.
Да, я не полетела. Он сам настоял:
— Справлюсь, правда. Слишком много гонок подряд. Не хочу, чтобы ты уставала.
Он был спокойным. Твердым. Рациональным.
Но именно это спокойствие я ненавидела больше всего. Потому что я уже знала: Оскар так говорит только тогда, когда ему тяжело, и он не хочет, чтобы кто-то видел.
Вторая практика. P12.
Он вышел из машины, снял шлем — и я узнала этот взгляд даже через экран.
Сдержанный. Жёсткий. Тот, который он редко показывает мне, и почти никогда — миру.
Вечером я набираю первая.
Он отвечает сразу, но голос...нет, не усталый.
Сдержанный.
— Привет.
— Привет... — я пытаюсь уловить что-то в его тоне. — Как ты?
— Норм.
Вот это «норм» всегда означало «плохо».
— Хочешь поговорить? — спрашиваю я мягко.
Он делает вдох. Очень тихий, но я слышу.
— Нет смысла.
— Почему?
— Потому что завтра новый день. Исправлю.
То, как он говорит это...слишком сухо.
Слишком ровно. Слишком не по-Оскаровски.
Я знаю, что он злится. На машину. На себя.
На весь мир.
Он просто не скажет.
— Ты ужинаешь? — спрашиваю я.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
Я закрываю глаза. Я слышу его эмоции даже в его тишине.
— Оскар... — говорю мягче. — Хоть что-то съешь. Ты же будешь как выключенный завтра.
— Я справлюсь.
Опять это. Опять «справлюсь».
— Хорошо, — говорю я. — Но мне не нравится, что ты там один.
Долгая пауза. Очень долгая.
— Всё нормально, Рената, — произносит он наконец. — Правда.
То, как он говорит моё имя сейчас...как будто ставит между нами тонкую стену. Не из обиды. Из попытки защититься.
— Ты хочешь, чтобы я прилетела? — спрашиваю ровно, без давления.
И тут самое главное. Он не говорит «да».
Не говорит «нет». Просто...
— Тебе не нужно лететь сюда из-за этого.
— Из-за чего?
— Это всего лишь плохая практика.
— Но тебе плохо.
— Я справлюсь.
И всё. Точка. Я слышу, как он тяжело выдыхает.
— Мне надо идти. Завтра рано.
— Хорошо.
— Спокойной ночи.
— Спокойной, Оск.
И он отключается. Когда звонок оборвался, комната вдруг стала слишком тихой.
Я положила телефон рядом на подушку,
но ощущение...будто между нами какое-то расстояние, не километры — а что-то внутри.
Оскар всегда был спокойный. Да. Но не такой. Не будто он держит дверь закрытой изнутри, чтобы я не увидела, как ему тяжело.
Я лежу на спине, смотрю в потолок, а мысли бегут быстрее, чем болид на прямой.
«Мне не нравится, что ты там один.»
Моя фраза застряла в голове. Он ничего на это не ответил. И это — хуже всего.
Меня накрывает. Не паника. Не ревность.
Просто...неправильность.
Он там. Один. Страдает. Злится. Не ест.
Не отдыхает. И делает вид, что всё нормально.
А я здесь. И делаю вид, что верю.
— Да пошло оно, — выдыхаю я в темноту.
Я сажусь на кровати, волосы падают вперёд.
Ноги опускаются на холодный пол. Я включаю лампу.
Телефон — в руки.
Safari — перелёты.
«Nice → Baku»
Варианты начинают загружаться.
Первый рейс — нет мест. Второй — завтра в 6 утра. Но слишком позднее прибытие.
Третий —Ницца → Рим → Баку. 8 часов.
Я смотрю на время вылета: 04:55.
И в этот момент у меня внутри что-то щёлкает. Если он не может попросить — я сделаю это сама.
Не потому что он слабый. А потому что он сильный настолько, что иногда забывает, что ему тоже нужен кто-то рядом.
Я нажимаю на рейс. Жду загрузку.
Цена билета — кусается. Вылет — кошмарный. Пересадка — длинная. И я физически ненавижу аэропорты.
Но мысль о том, что он там один, где каждый поворот трассы давит на него больше, чем на машину...делает решение простым.
Я представляю его лицо после P12. Этот взгляд. Ровный, спокойный. Как будто ему всё равно. Хотя это именно момент, когда ему не всё равно больше всего.
— Чёрт, — шепчу я. — Конечно поеду.
Я нажимаю «купить билет».
Сердце бьётся сильнее. Я чувствую это в горле, в груди, в кончиках пальцев.
Подтвердить оплату. Готово.
И только потом меня накрывает: Он ведь не знает. Он даже не подозревает, что я встану через два часа, брошу всё, и поеду за ним на другой конец континента.
И да...его тихий характер взорвётся,
когда он это увидит. Я знаю.
Но он всегда приходит в себя, когда я рядом.
Я выключаю лампу, ложусь обратно, пытаюсь закрыть глаза...и понимаю: я не усну ни на минуту.
Когда самолёт взлетел из Ниццы, я впервые за ночь закрыла глаза. Не поспала — нет. Просто закрыла. Тело трясло от бессонницы, от адреналина, от того, что я лечу к человеку,
который даже не знает, что я в небе над Европой.
Пересадка в Риме была мучением. Аэропорт огромный, шумный, кафе воняют томатным соусом и кофе, люди вокруг везут чемоданы,
а я — ноутбук, телефон и сотню мыслей о нём.
Трансляции второй практики я не успеваю включить — рейс объявляют на посадку.
Только когда мы взлетаем, я вижу пуш-уведомление:
FP3 — P3 // Q — P9.
Моё сердце падает вниз, едва не ударяясь о стюардессу.
P9. P9... Жесть.
Я закрываю глаза. Это не катастрофа.
Но для него — больно. Очень. И самое худшее — я знаю, что сейчас он один в отеле, в своей голове, в своём характере, со своей тишиной.
22:08. Баку. Прилет.
Когда я выхожу из самолёта, воздух режет кожу — он сухой, тёплый, совсем не как в Монако.
Город светится огнями, но я устала так, что глаза щиплет.
Телефон вибрирует — куча сообщений от друзей, одно от Мэй, и ни одного...от него.
Он наверняка спит или на разборе данных с инженерами. Или злится в душе. Или сидит один в тёмном номере, как всегда после плохой квалификации.
Я беру чемодан и набираю номер, который мне прислал его менеджер.
Оскар не знал, что я написала Луку:
«Привет! Не подскажешь, где вы остановились? Очень надо... но Оскару ни слова.»
Лука прислал адрес отеля и номер комнаты через минуту — ну, он всегда был хорошим человеком.
Теперь я стою в аэропорту, держу телефон в руке и смотрю на эти цифры:
Отель «Four Seasons», комната 1804.
Оскар Пиастри.
В груди тепло. И страшно. И облегчение.
И что-то похожее на предвкушение.
Я вызываю такси. Сажусь. И пока машина несёт меня по ночному городу, я открываю наушники и смотрю хайлайты квалификации.
Он выглядел злым. Не просто разочарованным — злым так, как он бывает редко.
И когда он снял шлем, я увидела то, что знаю лучше всех: он улыбается, но глаза — пустые.
Эта его фальшивая «всё окей» бьёт сильнее любого крика.
— Ну и что мне теперь с тобой делать? — шепчу я в окно. — Как всегда. Спасать тебя.
22:57. Коридор. Дверь 1804.
Я стучу. Один раз. Ноль реакции. Стучу ещё раз — сильнее. Снова тишина.
Звоню. Выключено или беззвучный — ну классика же.
— Оскар, твою... — шепчу я. — Открывай, пока я здесь не умерла.
Стучу ещё. Громче. И ещё громче. И тут — резкие, злые, тяжёлые шаги за дверью.
Ой.
Я стою, держу чемодан и думаю:
«Ну всё. Сейчас получу.»
Замок дёргается. Щёлкает. Дверь распахивается так резко, что я реально вздрагиваю. И вот он.
Расстроенный. Уставший. Лохматый. Сонный.
В одних спортивных шортах, без футболки.
Он даже не смотрит, кто стоит — сразу начинает почти рычать:
— Да какого хрена вы—
И ровно в этот момент он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются.
Я стою, улыбаюсь, с чемоданом, как будто только что вышла из глянцевого журнала, а не из самолёта после 8 часов перелётов.
— Привет, — говорю я светло. — Ну? Что ты хотел дальше сказать?
Он дёргается. Прямо физически. Будто кто-то выключил его мозг розеткой.
Его лицо проходит через все стадии:
1. агрессия
2. замешательство
3. шок
4. недоверие
5. и тот самый тихий «чёрт...» в глазах
— Р...Рената? — выдыхает он.
— Ага.
— Ты... здесь?
— Нууу вроде да. Я же не галлюцинация.
Он моргает. Раз. Два. Слишком медленно.
— Ты что здесь делаешь?
— Ну, ты дверь открыл, я зашла... логика, Оск.
Он пытается собрать слова, но выглядит так, будто его мозг ушёл спать без него.
— Я серьёзно, — наконец выдыхает он. — Что... ты... здесь... делаешь?
Я пожимаю плечами, делая максимально невинное лицо:
— А ты сам подумай. Хотела услышать, как ты на меня наорёшь. Очень романтично было.
У него отвисает челюсть. И я не шучу — он реально потерял дар речи. Он убирает ладонь со стены, выпрямляется,
и шёпотом говорит:
— Ты просто... ненормальная.
— Рада знакомству, — улыбаюсь. — Можно войти?
Он делает шаг назад автоматически, как будто тело само решило без него:
— Заходи.
Я прохожу мимо, и он всё ещё стоит в дверях,
с тем самым выражением лица:
«Боже... это реально она.»
Дверь закрывается.
Он поворачивается ко мне — всё ещё абсолютно ошеломлённый.
— Ты правда здесь... — шепчет он. — В Баку.
— Угу.
— Сегодня.
— Угу.
— Ночью.
— Угу.
— Одна.
— Угу.
— Ты больная.
— Влюблённая, — поправляю. — Есть разница.
Он закрывает лицо руками.
— Чёрт...
И только после этого он подходит ко мне ближе. Смотрит на меня так, будто мозг отказывается принимать реальность. А потом — это происходит резко. Без предупреждения. Без слов.
Он делает один шаг. Второй. И просто хватает меня.
Не аккуратно. Не осторожно. А так, будто весь день держал себя за горло и наконец отпустил.
Его руки обхватывают меня вокруг талии,
и он прижимает меня к себе так крепко,
что чемодан вываливается из моей руки на ковёр.
Его лицо зарывается мне в шею. Я чувствую его дыхание — горячее, тяжёлое, сбившееся. И впервые за этот дурацкий день он звучит честно.
Он выдыхает мне в кожу:
— Чёрт... Рената...
И всё напряжение, всё злое, всё не сказанное, всё, что он держал, буквально проходит через его объятие.
Он крепче прижимает меня, как будто боится, что я исчезну, как будто ему правда нужно именно это — мои руки на его спине, моё тепло, моё присутствие.
Я обнимаю его в ответ, провожу ладонями вдоль его позвоночника, чувствую, как он дрожит — не от холода, от того, что держал всё внутри слишком долго.
— Плохой день? — спрашиваю тихо.
Он не поднимает головы. Просто сжимает меня сильнее.
— Самый... — хрипит он. — Просто... дерьмовый.
Пауза. Длинная.
Он наконец поднимает голову, глаза покрасневшие, от усталости, не от слёз —
Оскар не плачет. Он пережигает всё внутри.
— Не надо было тебе ехать, — шепчет он.
Но его руки на моей талии говорят другое:
хорошо, что ты здесь. Чёртовски хорошо.
Я улыбаюсь едва заметно, поглаживая его затылок.
— Если бы я не приехала, — тихо говорю я, — ты бы сейчас общался только со своей злостью.
— Я и сейчас... — он пытается усмехнуться, но выходит слишком устало. — Но с тобой... легче.
Он снова притягивает меня к себе. На этот раз медленнее. Глубже. Как будто пытается успокоиться моим сердцебиением.
— Я скучал, — признаётся он почти неслышно.
— Я знаю.
— И злился.
— Я знаю.
— И всё равно... — он выдыхает. — Я так рад, что ты здесь.
Я прижимаюсь лбом к его щеке.
— Я тоже, Оск.
Он закрывает глаза, и в первый раз за весь день его руки перестают быть напряжёнными. Он стоит передо мной всё ещё близко, руки на моей талии, дыхание тёплое, усталое. Но в глазах — то самое облегчение, ради которого я сюда и прилетела.
Я провожу ладонью по его щеке.
— Пойдём спать, Оск. Ты падаешь.
— Ты тоже, — отвечает он хрипло.
Мы оба знаем: если сейчас не лечь, нас просто вырубит на полу.
Я беру свою пижаму с чемодан, захожу в ванную и закрываю дверь. Прислоняюсь к ней на секунду — и выдыхаю так, будто весь этот день держала воздух внутри.
Душ.
Я включаю воду горячее, чем обычно. Пусть кожа краснеет — мне это нужно. Вода стекает по плечам, по спине, смывает перелёт, тревогу, и то странное напряжение, которое жило во мне весь день.
Только здесь, под этим шумом, я наконец позволяю себе почувствовать:
Я так скучала. Слишком.
И да, мне было страшно. Страшно, что он там один. Страшно, что я ничего не могу сделать. Страшно, что он не позвал.
Вода забирает всё это.
Через несколько минут я уже стою более-менее спокойная. Выключаю кран. Запах отеля, тёплые полотенца — тоже помогают.
Я выхожу, волосы мокрые, футболка на мне — самая простая, моя.
Он сидит на кровати.
Полусонный. Сгорбленный. Один локон упал на лоб. Он не двигается, просто смотрит на меня снизу вверх. И в его взгляде — мягкость. Та, которую он показывает только мне.
— Лучше? — шепчет он.
— Намного.
Он отводит одеяло, будто приглашает.
Я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо.
Он касается моих пальцев на секунду.
Тихо говорит:
— Спасибо, что приехала.
Я ложусь на его половину кровати.
Она пахнет им. Чисто, тепло, спокойно.
Он залезает под одеяло и без слов кладёт голову мне на плечо и рукой тянется к моей талии.
— Ты не представляешь, — бормочет он, уже проваливаясь в сон.
— как сильно я хотел, чтобы этот день закончился.
Я улыбаюсь в его волосы.
— Он уже закончился. Я здесь.
Он делает глубокий вдох. Успокаивается уже через минуту. Сжимает мою талию ещё сильнее — как будто боится, что я исчезну ночью. И засыпает.
~
Утро. Солнечное, тихое, нежное.
Я просыпаюсь первой.
Честно? Не потому что выспалась. А потому что мне невероятно жарко.
Я открываю глаза...и вижу: я свернулась под одеялом, как гусеница в коконе, закрутилась, укуталась, прибрала его полностью на свою сторону — и оставила Оскара с углом ткани,
который даже полотенцем бы сложно назвать.
Он лежит рядом, наполовину открытый, наполовину уткнувшийся лицом мне в плечо, волосы торчат.
И он такой...домашний, настоящий, не пилот, не персонаж интервью. Просто мой Оскар, которому не повезло спать со мной под одним одеялом.
Я тихо смеюсь. Очень тихо — чтобы не разбудить.
Я аккуратно вытаскиваю свою руку, поправляю одеяло на нём...и он тут же делает маленький, едва заметный звук:
— Мнн...
Я замираю.
Он не просыпается, но рукой автоматически ищет меня, и когда ладонь ложится мне на талию, он сразу расслабляется.
Меня накрывает. Вот так — просто. Одно прикосновение, и я понимаю, почему пролетела 8 часов в самолёте.
Я наклоняюсь ближе и тихо провожу пальцами по его волосам. Он дышит ровнее, глубже, и это — самое лучшее утро за последние дни.
Потом он шевелится. Поворачивает голову.
Моргает.
Раз. Два. Три.
И смотрит на меня с выражением:
«ЧТО. ГДЕ. ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?»
— Доброе утро... — улыбаюсь я.
Он хрипло отвечает:
— Это... не сон?
— Разочарован, но да — я настоящая.
Он оглядывается, видит, что полностью без одеяла, видит, что одеяло почти полностью на мне и делает самый усталый, самый нежный «фейспалм»:
— Серьёзно?.. Ты украла всё одеяло?
— Я делилась! — возмущаюсь. — Вот... сантиметр.
Он смотрит на этот сантиметр тканюшки на своей ноге и тихо, очень тихо смеётся.
— Угу. Щедрая.
Я подтягиваю его ближе к себе, кладу ладонь ему на щёку.
— Извини. Просто ночью я мерзну.
— В Азербайджане.
— Да. Я сложная женщина.
— Я заметил.
Его голос ещё сонный, хриплый, тот самый, который я слышу только утром и который опасно действует на мою самооценку.
Он притягивает меня, ложит голову мне на грудь и произносит так, будто признаётся во всём мире:
— Я так рад, что ты здесь.
Я глажу его по затылку. Его кожа теплая.
Его дыхание ровное. И в этот момент я понимаю: даже если бы мне пришлось пройти пешком до Баку — я бы всё равно пришла сюда.
— Я тоже, Оск.
Он закрывает глаза, сжимает мою талию.
— В следующий раз... — бурчит он сонно, — предупреди за сутки.
— В следующий раз... — улыбаюсь, — не говори мне «справлюсь».
— Ладно... — шепчет он. — Ладно.
И снова прижимается ко мне. Тихо. Спокойно.
Солнечный свет уже пробивается сквозь шторы, когда я медленно выползаю из-под одеяла (которое, к слову, опять почти всё оказалось у меня).
Оскар ворчит что-то невнятное, переворачивается на другой бок и тут же тянется рукой туда, где я должна бы лежать.
— Я здесь, — тихо говорю.
Он открывает один глаз. И всё. Этого достаточно, чтобы уголок его губ поднялся.
— Доброе утро... снова, — тянет он сонно, хрипло.
— Нам пора, чемпион, — я глажу его по щеке.
— Пять минут.
— Мы уже в расписании опаздываем.
— Всё равно пять минут.
Я смеюсь и всё равно встаю.
Когда я достаю вещи из чемодана, Оскар садится на кровати, обхватив голову рукой, и наблюдает ровно так, как будто я демонстрирую haute couture коллекцию.
Я надеваю:
— бело-чёрный топ в горошек, с идеальной посадкой
— чёрную мини-юбку, настолько короткую, что мама бы отправила меня домой переодеться
— чёрные каблуки с тонкими ремешками
— золотые серьги и браслет
— и огромные чёрные солнцезащитные очки Miu Miu
И сумку — мягкую плетёную, чёрную.
Когда я подхожу к зеркалу, волосы уложены, макияж лёгкий, сияющий, Оскар, всё ещё сонный, осматривает меня от головы до ног.
Медленно. Слишком медленно.
— Ты серьёзно собираешься так идти в паддок?
— А что не так?
— Всё слишком так.
— В плохом смысле или в хорошем? — улыбаюсь.
Он протирает лицо ладонью.
— Я не знаю, как механики сегодня работать будут.
— Ах вот что тебя волнует, — хмыкаю я.
Он ничего не отвечает. Но взгляд говорит: «Да. Ровно это.»
Он звонит вниз:
— Two breakfasts, please. Yes, room 1804.
Через пятнадцать минут на столе уже:
— омлет для него
— круассан и ягоды для меня
— фреши
— кофе
Оскар сидит напротив, локтем опираясь о стол, волосы ещё слегка мокрые, футболка McLaren — свежая, чистая.
И смотрит на меня не отрываясь.
— Что? — спрашиваю я, откусывая круассан.
— Ничего.
— Тогда почему ты так смотришь?
— Проверяю, не сон ли это.
Я усмехаюсь:
— Ну, если я сон — тогда очень горячий сон.
— Не спорю, — отвечает он спокойно, будто обсуждаем расписание самолётов.
Он ест омлет, но всякий раз, когда я беру чашку кофе, он смотрит на мои руки.
Он вообще сегодня смотрит на меня так,
как будто я — причина его вчерашнего морального спасения. И, возможно... да.
Когда я заканчиваю завтрак, беру сумку и становлюсь перед ним.
— Готов?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я всё ещё пытаюсь понять, как ты оказалась в Баку.
Я наклоняюсь и целую его в висок.
— Меня не нужно понимать. Меня нужно любить.
Он тихо смеётся, наконец полностью просыпаясь.
— Вот это у тебя, конечно, требования...
— Пошли уже, мистер P9.
— Эй.
— Что?
— Сегодня не P9.
— Уверен?
— Ты здесь — значит, будет лучше.
И так он встаёт, берёт меня за руку, и мы выходим из номера — в, шум трассы и взглядов, которые сегодня будут липнуть ко мне, как мёд. А он будет держать мою руку чуть крепче, чем обычно.