17
Когда мы поднялись в номер, дверь закрылась чуть громче, чем нужно. Не хлопок, просто... лишний звук.
Оскар прошёл мимо меня, молча снял бейдж,
положил ключ-карту на стол, и будто бы собрался уйти в ванную — спрятаться там, как он любит.
Нет. Так не будет.
Я стою посреди комнаты и смотрю ему в спину. На эту прямую, спокойную, упрямую спину.
— Знаешь, — говорю я спокойно, но твёрдо, — мне это уже не нравится.
Он останавливается. Медленно поворачивает голову. Только голову. Не тело.
— Что именно?
Голос у него опять этот — ровный, замкнутый, «внутри себя».
И вот здесь, как раз здесь, во мне включается то, что он, похоже, недооценивает: мой характер.
Я делаю шаг вперёд.
— То, что ты закрываешься.
— Я не закрываюсь.
— Ты полностью закрылся.
— Я... просто думаю.
— Вот именно. Один.
Он отводит взгляд. Смотрит куда-то в пол. Классика.
— И ещё, — говорю я, — мне не нравится, когда ты решаешь за меня, что я должна чувствовать.
— Я ничего не решаю.
— Конечно. Ты же просто ушёл в себя и сделал вид, что я — воздух.
Он моргает. Медленно. Как будто это удар. Я подхожу ещё ближе. Теперь между нами меньше метра.
— И давай ещё кое-что проясним.
Он молчит. Но он слушает. Я чувствую это по тому, как напряжена его рука.
— Ландо — забавный. Ландо — громкий.
Ландо — солнечная собака на двух ногах.
— ...
— Но Ландо — не ты. И никогда не будешь.
Он смотрит на меня. Прямо. В глаза.
Впервые нормально за весь день.
— Ты обиделся на то, что я смеялась. На то, что рядом с ним я была громкая. Энергичная. Весёлая.
— Я... — он глотает воздух. — Я не обиделся.
— Обиделся.
— Нет.
— Тогда почему ты холодный?
— Я...
— Почему?
Он сжимает зубы. И вот оно — трещина.
— Потому что... — он выдыхает резко. — Потому что рядом с ним ты будто светишься сильнее.
Вот. Вот оно. Не ревность. Страх сравнения.
Я делаю шаг к нему так близко, что почти чувствую тепло его комбеза.
— Ты правда думаешь, что он может быть тебе заменой?
Он не отвечает, но глаза говорят: да, он думал. тихо. сильно. глупо.
И вот тут я не сдерживаюсь.
Я кладу ладонь на его челюсть, заставляя его посмотреть на меня ровно.
— Послушай меня внимательно, Оскар Пиастри.
Он замирает. Полностью.
— Ты — не громкий.
Ты — не солнечный.
Ты — не клоун.
Ты — не Ландо.
Он моргает. Нервно. Слабо.
— Ты — тот, кого я выбрала.
Ты — тот, ради кого я сегодня весь день бегала по паддоку.
Ты — тот, кому я принесла удачу.
Ты — тот, кого я поцеловала перед гонкой.
Ты — тот, кого я ждала.
Его дыхание сбивается. Совсем чуть-чуть.
— И если ты ещё раз решишь, что можешь исчезнуть в свою холодную тихую коробку —
Я тянусь ближе. Почти касаясь его губ.
— я выбью тебя оттуда лично.
Секунда. Тишина. И он наконец ломается.
Он резко притягивает меня к себе за талию,
пальцы впиваются в ткань моих джинсов, лоб касается моего, и он шепчет так, будто его голос трескается:
— ...не уходи от меня.
— Я никуда не ухожу.
— Обещай.
— Обещаю.
Его дыхание становится горячее, плечи перестают быть каменными, руки — сильные, уверенные — обнимают меня полностью.
Он целует меня — и это уже не срыв, а что-то тёплое, медленное, слишком правильное, чтобы я могла дышать.
Его ладони держат мою талию, а мои пальцы цепляются в ворот его футболки, тяну его ближе, мягко, и он только выдыхает низко,
тихо, почти стонет.
— Рената...
И это звучит так, будто он теряет контроль.
Он делает шаг назад — тянет меня за собой. Ещё шаг. И ещё. И в какой-то момент...он цепляется носком за ковёр.
Да, именно так.
Командный гонщик McLaren.
P1. Будущий победитель. И этот человек — спотыкается о ковёр в отеле.
Он пытается удержаться, рука дёргает меня за талию — и мы почти оба падаем назад.
Я ловлю равновесие, хватаю его за грудь,
и замираю...пока он стоит передо мной, щёки чуть красные, волосы растрёпаны, и выражение лица такое, как будто он не верит, что вообще способен на такое.
Он моргает. Раз. Два.
А потом я вижу это. Смех.
Не тот тихий, аккуратный, не тот, который он выдаёт в паддоке, не тот, который он прячет за рукой...
Настоящий. Живой. Тёплый.
Он улыбается широко, с ямочками, с сияющими глазами, так, как будто в этот момент он впервые за всё время снял с себя бетонный щит.
— Это... — он выдыхает, — было...
— Эпично?
— Унизительно.
— Сексуально.
— СТОЙ.
— Что? — я наклоняю голову.
— Не говори так, — он опять краснеет.
— Почему?
— Потому что... — он делает шаг ближе, — ты знаешь почему.
Он кладёт ладонь мне на бедро, вторая рука ложится на мою спину, он притягивает меня ближе к себе, так близко, что я чувствую его тепло сквозь футболку.
Его лоб касается моего.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он.
— А ты — меня.
— Я не умею... быть таким.
— Каким?
— Таким... без тормозов.
— Отлично. Я люблю, когда без тормозов.
Он выдыхает в мою шею, губы едва касаются кожи, и я чувствую, как он теряет остатки контроля.
Он берёт моё лицо ладонями, большие пальцы — по скуле, и тянет меня к себе так, как будто боится, что я исчезну. Поцелуй — медленный, длинный, глубокий.
Он прижимает меня к себе, его тело горячее,
руки сильные, его дыхание сбивается.
Я слышу его сердце. Быстрое. Сильное.
И впервые за весь день он полностью, абсолютно расслаблен.
Не пилот. Не профессионал. Не идеальный.
Просто Оскар. Мой Оскар.
Когда он отрывается от поцелуя, он смотрит на меня так, как будто я — всё, что у него есть в этот момент.
— Рената...
— Мм?
— Я... не хочу, чтобы это заканчивалось.
— Тогда не заканчивай.
Он улыбается снова. Смелее. Глубже. Выразительнее.
И тянет меня к кровати. Мягко. Решительно.
Его пальцы вплетаются в мои, он ведёт меня назад, и я чувствую, как в нём наконец-то исчезает последнее напряжение.
Он становится другим. Гораздо более уверенным. Гораздо более голодным. Гораздо более настоящим.
Он тянет меня вниз, к матрасу, мягко, но настойчиво, и я оказываюсь под ним, его руки — по обеим сторонам от меня, его дыхание — тёплое, быстрое, его глаза — тёмные, сфокусированные, совсем не такие, какими их видит паддок.
Он смотрит на меня так, будто впервые за всё время разрешает себе хотеть меня без фильтров. Без оборотов. Без расстояний.
— Ты... — он выдыхает, наклоняясь ближе, — понятия не имеешь, что ты со мной делаешь.
Я улыбаюсь, кладу ладонь на его щёку. Он закрывает глаза на секунду, как будто теряет равновесие даже от этого.
— Тогда покажи, — шепчу я.
И он показывает.
Он целует меня глубоко — по-другому, чем раньше, более голодно, более уверенно,
каждый раз задерживаясь чуть дольше,
как будто изучает вкус.
Его ладонь ложится мне на талию, скользит вверх по рёбрам, к моей руке, переплетает пальцы с моей — и тянет руку над головой.
Я чувствую, как он нависает надо мной,
как его тело полностью прижимается к моему,
как его колено касается моей ноги,
и от этого по коже бегут горячие мурашки.
Он почти шепчет в мою шею:
— Ты свела меня с ума.
— Ты тоже.
— Нет, Рената...
Он поднимает голову, и взгляд у него хищный,
глубокий, почти голодный.
— Ты свела меня с ума сильно.
Он целует меня снова, на этот раз медленнее — слишком медленно, как будто он хочет,
чтобы я почувствовала каждую секунду.
Его рука ложится мне на бедро, большой палец проводит по коже едва заметно, но этого достаточно, чтобы моё сердце пропустило удар.
Я тяну его ближе, вцепляюсь в футболку его, и он выдыхает мне в губы
Он наклоняется, целует мою шею,
ключицу, лицо — каждое движение будто запрограммировано желанием, которое он держал слишком долго.
Я слышу, как меняется его дыхание. Как оно срывается. Как он теряет контроль. Он поднимает голову, смотрит на меня сверху вниз, и в его голосе появляется то, что я никогда не слышала раньше: мягкая хрипотца.
— Ты... моя слабость.
Я улыбаюсь, провожу пальцами по его челюсти.
— А ты — моя.
Он прижимается ко мне снова — губами, телом, руками — медленно, глубоко, правильно.
Его поцелуи становятся ниже. Его прикосновения — точнее. Его тело — ближе.
И в какой-то момент, когда он проводит носом по моей щеке, прошептав моё имя так, как будто оно единственное слово в мире...
~
Утро
Я проснулась первой. В комнате полутемно — только тонкая полоска утреннего света пробивается сквозь шторы. Тишина такая, что слышно только дыхание Оскара.
Он спит на животе. Одна рука под подушкой,
вторая лежит поперёк кровати, волосы растрёпаны, спина — открытая, тёплая, спокойная.
Абсолютно не похож на человека, который вчера был льдом.
Абсолютно не похож на гонщика. Абсолютно не похож на «мистера самоконтроль».
Только...мой Оскар. Та его версия, которую никто не видит.
Я приподнимаюсь на локоть и тихо, очень осторожно, провожу пальцами по его лопаткам.
Его кожа — тёплая. Гладкая. Пульс спокойный.
Сдвигаю ладонь ниже — по позвоночнику, к талии. Он делает короткий вдох во сне,
будто ему это нравится.
Я глажу его мягко, круговыми движениями, и чувствую, как он медленно-медленно начинает просыпаться.
Сначала — его пальцы шевелились. Потом — плечи чуть напряглись. И наконец он выдыхает глубоко, тянется, и его голос звучит тихо, хрипло:
— ...Мм... Рената?
Я улыбаюсь и продолжаю гладить его спину.
— Доброе утро.
— Ты... — он моргает, всё ещё сонный, — гладишь меня?
— Глажу.
— Почему?
— Потому что могу.
Он издаёт звук...что-то между смешком и довольным ворчанием. Как будто я включила функцию «мурчание Пиастри».
Он переворачивает голову ко мне, щёка прижата к подушке, волосы во все стороны, глаза полуоткрытые, и он выглядит...невероятно красивым.
— Это... приятно, — признаётся он, очень тихо.
— Я знаю.
— Ты добрая утром.
— Ты спишь красиво.
— Это комплимент?
— Это факт.
Он кладёт руку поверх моей — на свою спину.
Удерживает так, будто не хочет отпускать.
— Продолжай, — почти шепчет он.
— Командный приказ?
— Личный.
Я начинаю водить пальцами по его коже снова — по линии талии, по спине, выше, ниже.
Он закрывает глаза, выдыхает, двигается ближе, чтобы я могла дотянуться легче.
— Не останавливайся, — хрипло говорит он.
— Я и не планирую.
Мы лежим так долго — просто дыхание,
утреннее тепло, его спокойное тело, моя ладонь на его коже.
И в какой-то момент он переворачивается на бок, обнимает меня за талию, прижимает к себе, и его голос — низкий, сонный, тёплый:
— Рената...
— Что?
— Такое утро...
он прижимается носом к моей щеке,
легко касаясь.
— ...может быть каждый день?
Я замолкаю. Потому что это — самое честное, что он говорил с самого начала.
Я глажу его волосы. Целую висок.
— Да, Оскар. Может.
Он улыбается во сне...и притягивает меня ещё ближе.
~
Я закрыла за собой дверь ванной, поправила серёжку, провела ладонью по гладкой ткани топа и... вышла.
Каблуки тихо щёлкнули по полу.
Оскар поднял голову.
И замер.
Не просто — «посмотрел».
Не просто — «оценил».
Замер как человек, у которого перестали работать все внутренние файлы.
Он сидел на краю кровати, уже наполовину одетый в командную футболку, застёгивал часы на запястье — и просто застыл.
Глаза медленно поднялись от моих каблуков...
к юбке...к талии...к топу...к ключицам...к шее...к лицу.
Он выдохнул. Очень тихо.
— ...Рената.
Я прислонилась плечом к стене, как будто это всё обычный вторник, а не я стою тут в образе, который может отправить любого мужчину в кому.
— Нравится? — спрашиваю.
Спокойно. Но я вижу, как он сглотнул.
— Ты... — он обрывает фразу, моргает, пробует снова:
— Ты серьёзно так пойдёшь в паддок?
— А что? Не красиво?
— Это... — он переводит взгляд по мне ещё раз, — слишком красиво.
— Слишком?
— Для людей, которые там будут, — он отводит глаза, потому что, кажется, ему нужно собраться. — Я же гонку должен ехать, а не думать о том, что все мужики на трассе умрут сегодня.
Я начинаю смеяться. Он наклоняет голову, смотрит на мои туфли:
— И ты пойдёшь на ПИТ-лейн. В ЭТОМ.
— Ну да.
— На каблуках.
— Да.
Он закрывает глаза ладонью.
— Господи.
Я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо.
— Хочешь — могу пойти в кроссовках.
— Нет, — слишком быстро отвечает он. — Нет. Ты... ты выглядишь... как чёртова рок-звезда.
Я улыбаюсь.
Он тянет ко мне руку, кладёт ладонь на мою талию, мягко притягивая ближе.
— Только, пожалуйста, — тихо добавляет, — не отходи от меня далеко.
— Боишься?
— Я реалист. Такого вида лучше не отпускать от себя.
— Так значит... держаться ближе?
— Очень.
Он поднимает взгляд — тот, от которого у меня буквально ноги слабеют — и шепчет:
— Ты убьёшь меня сегодня.
Я наклоняюсь, целую его в уголок губ.
— У тебя гонка через пару часов. Выдержишь.
— Не уверен.
Он встаёт, берёт телефон, бейдж, но взгляд всё ещё на мне.
Идём к двери. Он открывает — пропускает меня вперёд. Но не выпускает мою руку.
— Оскар?
— М?
— Ты правда так... нервничаешь?
Он тихо усмехается:
— Нервничаю? Нет.
— Тогда что?
— Просто я очень хорошо понимаю, как ты выглядишь.
— И что это значит?
Он наклоняется к моему уху, шепчет:
— Это значит, что сегодня половина паддока будет смотреть на тебя.
— И?
— А ты — моя.
Я улыбаюсь, покачивая головой:
— Боже, какой собственник.
— Нет, — он сжимает мою руку чуть крепче.
— Какой влюблённый.
У меня перехватывает дыхание. Но я не успеваю ответить.
Потому что двери лифта открываются,
и нам пора — в паддок. И да...Он идёт рядом со мной так близко, как будто любая дистанция — это угроза.
Мы садимся в машину — водитель закрывает дверь, стекло поднимается, кондиционер холодит кожу.
Я — вся такая гламурная, собранная, в чёрном образе, как будто еду на премию, а Оскар... сидит напротив меня в шортах, футболке команды и кроссовках.
И выглядит так, будто мы с ним едем в разные жизни.
Я поворачиваю голову на него.
Он смотрит на мои ноги. Потом выше.
Потом ещё выше. И только потом — в глаза.
— Прекрати пожирать меня глазами, — говорю я, поднимая бровь.
— Я даже не скрываю, — спокойно отвечает он.
Я достаю телефон, открываю камеру.
Режим «видео». Инста-сторис.
Навожу камеру на себя: идеальная укладка, чёрный корсет, золотые каблуки блестят даже в машине.
— Ну что, поехали на гонку? — говорю я в камеру, улыбаюсь, будто вся ситуация абсолютно нормальная.
Потом медленно поворачиваю камеру на Оскара.
Он сидит расслабленно, локоть на подлокотнике, шлем у ног, волосы чуть растрёпаны. Он поднимает глаза на камеру...и в ту же секунду его лицо становится мягче. Настолько, что я сама чуть не отключаюсь.
Тихая улыбка. Его ямочки — боже. Он будто светится.
— Это мой... гонщик, — говорю я в камеру.
И специально делаю акцент.
— Самый красивый. Хоть и в шортах.
Оскар тихо фыркает.
— Спасибо, что напомнила всем, кто тут выглядит как миллион долларов, а кто как школьник, — бурчит он.
— Ммм, — я наклоняюсь ближе, — но ты — самый красивый школьник, которого я когда-либо видела.
— Рената... — он предупреждающе смотрит на меня.
Я продолжаю снимать.
Он тянется рукой, будто хочет закрыть мне камеру ладонью.
— Не-не-не, — отстраняюсь я. — Дай людям посмотреть, какой ты милый.
— Я не милый, — говорит он.
— О, ты очень милый.
— Сотри это.
— Никогда.
Я наклоняюсь ближе к нему, почти прижимаясь плечом. Он чуть подаётся навстречу.
Смотрит на меня вниз, так спокойно...
но в глазах у него что-то опасно тёплое.
Я шепчу:
— Улыбнись.
Он вздыхает, но всё равно...улыбается. Та самой кривой, нежной, до абсурда красивой улыбкой.
— Всё, сняла, — говорю я и выключаю запись.
— Покажешь?
— Нет.
— Рената.
— Хм?
— Пожалуйста?
Я просто наклоняюсь и целую его в щёку.
Очень мягко.
Он закрывает глаза на секунду.
— Это нечестно, — тихо произносит он.
— Всё честно. Ты мой.
Он открывает глаза, смотрит прямо в меня.
— Тогда... — он берёт мою руку, пальцы скользят по моему запястью, — снимай сколько хочешь.
— Даже когда ты плохо выглядишь?
— Я никогда не плохо выгляжу.
— Уверенный.
— Ты же любишь уверенных.
Он улыбается, но уголки губ дергаются так, будто он сам не верит, что сказал что-то настолько дерзкое.
Дверь автомобиля открывается, и первый звук, который я слышу — шум паддока. Голоса, переговорки, камеры, запах жженой резины, кофе и солнечного асфальта.
Я делаю шаг — каблук стукает по бетонной дорожке.
И всё вокруг...одновременно замирает и оживает.
Шорох разговоров. Вздохи. Кое-где шёпот.
Кто-то локтем толкает подругу. Пара фотографов разворачиваются слишком быстро.
Оскар выходит следом. Закрывает дверь. И в ту же секунду — его ладонь на моей.
Он берет меня за руку. Не просто аккуратно.
Не просто «вежливо».
Он держит так, будто между нами — связь, которая не должна прерываться ни на секунду.
— Всё нормально? — тихо спрашивает он.
Голос мягкий. Но глаза — очень внимательные.
— Конечно, — отвечаю я.
Он сжимает мою руку крепче и ведёт вперёд.
Идём — через толпу, через шум, через все эти взгляды.
Честно? Я привыкла к вниманию. Монегаски вообще умеют ходить так, что на них смотрят.
Но вот это...вот этот момент...
Когда я иду рядом с Оскаром Пиастри,
в чёрном топе, длинной юбке и золотых каблуках, а он — почти прячется за своей спокойной маской, но держит меня крепче, чем когда-либо...
Это — другое.
Очень другое.
Проходим мимо сотрудников McLaren. Пара механиков реально приподнимает брови.
Мы идём дальше.
Ландо замечает нас первым. Он буквально остановился посреди дорожки, увидев меня.
— Holy shi—
Он не успевает договорить, потому что его ассистент кидает на него взгляд «НЕ-ГОВОРИ».
— РЕНАТА?! — орёт он так, что Оскар вздыхает.
— Спокойнее, Ландо, — бурчит Оскар.
— Ты выглядишь как будто идёшь на Оскар, а не на Оскара! — Ландо смеётся над собственной шуткой.
Я улыбаюсь.
— Спасибо, Ландо.
— Клянусь, ты сейчас затмишь половину грид-герлс.
— Ландо, пожалуйста, перестань, — Оскар закатывает глаза.
Ландо перегибается через моё плечо и шёпотом добавляет:
— Он ревнует.
Я хочу ответить, но Оскар буквально притягивает меня ближе к себе. Так, что мои пальцы почти касаются его талии.
— Нам пора, — говорит он.
И уводит меня.
Мы уже подходим к боксу McLaren, когда Оскар чуть наклоняется ко мне.
— Ты в порядке?
— Абсолютно.
— Если кто-то скажет что-то...
— Ты первый услышишь, — улыбаюсь.
Он на секунду смотрит на меня. Тот самый взгляд — спокойный, но внутри много бурь.
Потом тихо:
— Ты выглядишь...слишком красиво.
— Для кого?
— Для любого, кто посмотрит.
Я сжимаю его руку в ответ.
— Ты же знаешь, кому я улыбаюсь.
— Знаю.
— И кому я пришла.
— Знаю.
И он, чуть наклонившись, тихо шепчет:
— И это спасает мне голову перед гонкой.
В боксе было прохладно — кондиционеры работают на максимум. Инженеры бегают туда-сюда, механики проверяют гайки, механики на втором плане ругаются на английском и китайском вперемешку. А я стою сбоку, аккуратно, чтобы не мешать.
Оскар тоже стоит рядом — пока ещё в футболке. И я вижу, как на него смотрят.
Не много. Но достаточно, чтобы я чувствовала себя... ну... его.
Теперь он отпускает мою руку, но только потому, что ему нужно переодеться.
Он снимает футболку. Ровно в тот момент, когда я смотрю.
Ну а что? Я же не слепая.
И только я подумала об этом, он бросает на меня взгляд через плечо.
— Не смотри, — бурчит он тихо.
— Что? Почему?
— Потому что... — он закатывает глаза, — ты потом будешь шутить.
— Ага, обязательно. Уже начала.
Он бросает в меня взгляд, который говорит: «я жалею, что спросил».
Потом надевает комбинезон наполовину — руки остаются снаружи, ткань завязана на талии. Я не могу не улыбнуться.
— Что? — спрашивает он.
— Ты сексуальный.
— Рената...
— Не сердись. Это правда.
Он подходит ближе, будто хочет что-то сказать, но в этот момент инженер зовёт его:
— Оскар, нам нужно пройти по параметрам!
— Сейчас.
Он оборачивается ко мне.
И вот тут — вот тут — у него на лице появляется тот самый странный микс спокойствия и чего-то...внутреннего.
— Ты останешься здесь?
— Да.
— Хорошо.
Он уже делает шаг, но возвращается, берёт меня за запястье и тихо шепчет:
— Не исчезай, ладно?
— Ни за что.
— Хорошо.
И он уходит, а я остаюсь, облокотившись на стену.
Через пару минут подходит Ландо.
Конечно.
— Оскар лучше гоняет с тех пор, как ты здесь.
— Правда?
— Да. Он думает, что никто не замечает, но он стал... агрессивнее. В хорошем смысле.
— Ого.
— Ну да. Ты его включаешь.
И я только успеваю улыбнуться, как слышу чьи-то шаги.
Оскар.
Он идёт назад. В комбинезоне. Полностью застёгнутый. Шлем в руке. Смотрит на меня.
И — это самое смешное — он явно слышал половину нашего разговора. Ландо сваливает, как обычно, оставляя меня одну.
Оскар подходит ближе.
— «Включаю»? — повторяет он.
— Ну... Ландо сказал.
— Ландо много чего говорит.
— Но ты же не против?
— Если это означает, что ты рядом — нет.
Он наклоняется ко мне — близко, слишком близко — и шепчет:
— Поцелуешь?
Я смотрю на него вверх.
— С удовольствием.
Целую его — быстро, коротко, сладко, ровно настолько, чтобы оставить его чуть взбешённым.
Он на секунду замирает.
— Ты делашь это специально.
— Да.
— Почему?
— Ты красиво нервничаешь, Оск.
Он тихо смеётся. Улыбается так, что ямочки появляются.
Но через секунду — собирается.
— Мне пора в машину.
— Удачи.
— Ты — моя удача.
И он смотрит на меня таким взглядом, что мне кажется — я сама сейчас взорвусь, как мотор.
Он уходит к болиду. А я остаюсь с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что гонка сегодня будет горячей не только на трассе.